Белоснежный шелк платья казался инородным телом в этой тесной кухне, пропахшей жареным луком и застарелым жиром. Я пыталась аккуратно помешивать соус, придерживая пышный подол, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что половник выпал у меня из рук, оставив жирное пятно на кружевном корсете.
— Ты посмотри на неё! Принцесса недоделанная! — Голос Антонины Петровны, моей новоиспеченной свекрови, звенел от ядовитого восторга. — Гости еще не разъехались, муж в гостиной принимает поздравления, а она уже всё заляпала. Руки из одного места, как я и говорила.
Я обернулась, пытаясь сглотнуть ком в горле. Свадьба, которая должна была стать самым счастливым днем в моей жизни, превращалась в затяжной кошмар. Всего три часа назад мы с Вадимом обменивались кольцами под аплодисменты друзей. Он шептал мне на ухо, что мы будем самой счастливой парой, а теперь… теперь он сидел в большой комнате, делая вид, что не слышит криков матери.
— Антонина Петровна, я просто хотела помочь, — тихо ответила я, вытирая пятно салфеткой. — Вы сами сказали, что горячее должно быть подано вовремя.
— Помочь? — Свекровь сделала шаг ко мне, её лицо, обычно холеное и застывшее в маске благородства, сейчас исказилось от злобы. — Ты пришла в этот дом не помогать, Алина. Ты пришла сюда, чтобы занять чужое место. Ты думала, если нацепила кольцо на палец моему сыну, то стала хозяйкой?
— Я его жена…
— Ты — никто! — выплюнула она. — Девочка из приюта с дипломом повара. Твое место — у плиты в дешевой столовой, а не в нашем родовом гнезде. Вадим совершил ошибку, поддавшись твоей смазливой мордашке, но я здесь для того, чтобы эту ошибку исправить.
В этот момент в дверях появился Вадим. Мое сердце екнуло — я ждала защиты. Но он даже не посмотрел на меня. Его взгляд был прикован к матери, в нем читалась странная смесь страха и зависимости.
— Мам, гости спрашивают, где десерт, — глухо произнес он.
— Десерта не будет, Вадюша, — медовым голосом отозвалась Антонина Петровна, не сводя с меня глаз. — Наша молодая жена уже испортила основное блюдо. И, боюсь, она испортила нам весь вечер. И всю жизнь.
— Вадим? — я сделала шаг к нему. — Скажи ей. Скажи, что это неправда. Мы ведь мечтали о своем доме, о детях…
Вадим отвел глаза.
— Алина, мама права в одном… ты действительно не вписываешься. Ты слишком… другая. Может, нам стоило подождать со свадьбой?
Мир вокруг меня начал рушиться. Звуки музыки из гостиной, смех друзей, запах дорогих духов — всё это стало невыносимым.
— Что ты такое говоришь? — мой голос сорвался на крик. — Мы любим друг друга!
— Любовь не оплатит счета и не создаст репутацию, — отрезала Антонина Петровна. Она подошла к кухонному столу, схватила мой чемодан, который я еще утром привезла сюда, и швырнула его к моим ногам. Из него вывалились мои скромные вещи, дешевое белье, старые книги. — Твои манатки уже собраны. Выметайся.
— Прямо сейчас? В свадебном платье? На улице дождь! — я не верила своим ушам.
— Твоё место — у плиты, а не в нашем доме! — проорала она, теряя остатки самообладания. — Иди и ищи себе кухню, где тебя оценят по достоинству. А мой сын заслуживает ту, кто знает разницу между десертной вилкой и вилкой для рыбы.
Она схватила меня за локоть и потащила к черному ходу, через который обычно заносили продукты. Вадим стоял неподвижно, как соляной столб.
— Вадим! Сделай что-нибудь! — закричала я.
Он лишь коротко кивнул матери. Это было самым страшным. Не крики свекрови, а это молчаливое согласие мужчины, которому я только что поклялась в верности.
Дверь распахнулась, и холодный осенний ветер ударил мне в лицо. Антонина Петровна с силой толкнула меня в спину. Я споткнулась о порог и упала прямо в грязь, на мокрый асфальт заднего двора. Сзади послышался сухой щелчок замка.
Я осталась одна. В разорванном свадебном платье, с чемоданом, из которого торчал старый бабушкин рецептурник, под проливным дождем. В окнах большого дома горел теплый свет, слышался звон бокалов. Там продолжалась жизнь, в которой мне больше не было места.
Я поднялась, чувствуя, как ледяная вода стекает за шиворот. Слезы смешивались с каплями дождя. В этот момент во мне что-то надломилось. Та наивная Алина, которая верила в сказки о Золушке, умерла на этом грязном асфальте.
Я подобрала чемодан и побрела прочь от дома, который так и не стал моим. Я еще не знала, куда иду, но знала одно: я больше никогда не позволю никому указывать мне моё место. И если моё место у плиты — то это будет лучшая плита в этом городе.
Дождь превратился в сплошную стену воды. Белоснежный подол платья, за который я отдала свои последние накопления, теперь волочился по лужам, тяжелый и серый, как моя жизнь в этот момент. Я шла по ночному городу, ловя на себе недоуменные взгляды редких прохожих. Свадебная карета превратилась в тыкву, только вместо доброй феи меня провожала проклятиями разъяренная свекровь.
«Твое место у плиты…» — эти слова пульсировали в висках в такт шагам.
Я дошла до привокзальной площади, где неоновые вывески дешевых кафе отражались в маслянистых лужах. В кармане платья я нащупала телефон — он был разряжен. В сумочке, которую я чудом успела подхватить, лежало три тысячи рублей и паспорт. Всё. Ни дома, ни мужа, ни будущего.
Я зашла в круглосуточную забегаловку «У Максимыча». Внутри пахло дешевым фритюром и хлоркой. За стойкой сидела грузная женщина с химической завивкой, которая при моем появлении едва не выронила кроссворд.
— Невеста? — она окинула меня взглядом с головы до ног. — Сбежала, что ли? Или выкинули?
— Второе, — коротко ответила я, присаживаясь на край липкого стула. — Можно мне чаю? Самого обычного.
Женщина, чья табличка гласила «Зинаида Павловна», молча налила мне кипятка в граненый стакан и бросила туда два кубика сахара.
— Пей, горемычная. Сахар кровь разгонит. Что, свекровь лютует? Знаю я эту породу. У самой такая была, пока в мир иной не отошла. Думают, если у них хрусталь в серванте, так они боги.
Я сделала глоток. Чай был обжигающим и приторно сладким, но это было первое тепло за вечер.
— Мне нужно где-то переночевать. И работа. Завтра же.
Зинаида хмыкнула, облокотившись на стойку.
— Работа… Поваром, небось? Ручки-то тонкие, но по тому, как ты на плиту нашу заглядываешься, вижу — профи. У нас повар в запой ушел, кормить дальнобойщиков некому. Но ты в этом кружеве тут долго не протянешь. Засмеют.
Я посмотрела на свое платье. Символ моей несбывшейся мечты.
— Дайте мне нож, — вдруг сказала я.
— Чего? — Зинаида оторопела.
— Нож. Кухонный.
Она неуверенно протянула мне широкий поварской нож. Я встала, взяла тяжелую ткань подола и одним резким движением отсекла всё лишнее — кружева, шлейф, фатин. Платье превратилось в несуразное белое каре выше колен.
— Теперь это рабочая одежда, — я бросила обрывки шелка в мусорный бак у входа. — Где здесь можно переодеться в фартук?
Зинаида Павловна смотрела на меня с нескрываемым уважением.
— Ну и характер. Ладно, Алина — так тебя, кажется? Иди в подсобку, там есть старый халат. Утром приедет хозяин, Михалыч. Если до рассвета накормишь тридцать водителей так, чтоб они тарелки вылизали — ты в деле.
Следующие шесть часов превратились в лихорадочный танец. Кухня «У Максимыча» была далека от тех кулинарных студий, где я училась. Старые сковородки с выгнутым дном, тупые ножи, скудный набор продуктов: мешок картошки, жилистая говядина, лук да заветренная сметана.
Но злость давала мне силы. Каждый раз, когда я с силой ударяла ножом по доске, я представляла лицо Антонины Петровны. Когда я ставила тяжелую кастрюлю на огонь — я видела трусливый взгляд Вадима.
Я решила приготовить «Гуляш по-венгерски», но с секретом моей бабушки. Я долго томила лук до состояния карамели, добавляла туда паприку, которую нашла на дальней полке, и превращала жесткое мясо в нежнейшие волокна. На гарнир я сделала картофельное пюре, но не простое — я взбила его с небольшим количеством чесночного масла и щепоткой сушеного укропа.
К пяти утра в кафе начали заходить первые водители. Суровые мужчины в пахнущих табаком куртках привычно заказывали «что-нибудь пожевать».
— Ого, а что это за красотка у нас на раздаче? — хохотнул один из них, крупный мужчина с бородой. — В свадебном халате?
— Ешьте, — отрезала я, ставя перед ним тарелку.
Он зачерпнул ложку, прожевал и вдруг замолчал. Его товарищи тоже притихли.
— Слышь, Михалыч, — крикнул бородач вошедшему в зал невысокому мужчине в кожаной жилетке. — Ты где такого шефа откопал? Это же не гуляш, это амброзия какая-то! Я в ресторане в Москве такого не ел.
Михалыч, хозяин заведения, подошел к стойке. Он посмотрел на меня, на мои покрасневшие от кипятка руки, на обрезанное платье, выглядывающее из-под грязного фартука.
— Это ты приготовила? — спросил он, пробуя соус прямо из общей кастрюли.
— Я.
— У меня зарплата небольшая. Зато жилье вон там, в пристройке, комната с кроватью и душем. И кормить будешь по моему меню, но с этим твоим… подвывертом. По рукам?
— По рукам, — я вытерла пот со лба.
— Как звать-то?
— Алина.
— Так вот, Алина. Забудь про свою прошлую жизнь. Здесь ты — богиня черпака. Но учти, если хоть один клиент пожалуется — вылетишь быстрее, чем твоя фата улетела.
Я кивнула. В ту ночь я спала на жестком матрасе в каморке три на три метра. Пахло соляркой и дождем, но впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.
А через три дня в дверях придорожного кафе появился черный «Мерседес». Из него вышла женщина в безупречном бежевом пальто. Антонина Петровна. Она брезгливо прикрыла нос кружевным платком, оглядывая вывеску.
Я стояла у плиты, когда она вошла. Моё сердце пропустило удар, но рука, державшая нож, не дрогнула.
— Надо же, — пропела она, подходя к стойке. — Я думала, ты найдешь себе место в столовой для бездомных, а ты устроилась в придорожной канаве. Вадим очень переживал… целых пять минут, пока мы не открыли бутылку коллекционного шампанского.
— Что вам нужно? — я вышла в зал, не снимая фартука.
— Пришла вернуть тебе твой мусор. Ты забыла свою папку с какими-то бумажками. Не хотела, чтобы в моем доме пахло твоей нищетой.
Она швырнула на стол ту самую папку с моими авторскими рецептами, которые я собирала годами.
— И еще, — она наклонилась ближе, и я почувствовала аромат тех самых духов, которые теперь ассоциировались у меня с предательством. — Вадим подает на развод. Завтра. Не смей претендовать на его имущество. У тебя нет ничего. Ты — ноль.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— У меня есть то, чего у вас никогда не будет, Антонина Петровна.
— И что же это? — она насмешливо вскинула бровь.
— Вкус. И чувство собственного достоинства. А теперь уходите. У меня клиенты ждут, а ваше присутствие портит аппетит порядочным людям.
Она побледнела от ярости, развернулась и на каблуках-шпильках зашагала к выходу. Но у самой двери она обернулась.
— Ты еще приползешь ко мне на коленях, когда это заведение прогорит. А оно прогорит, я об этом позабочусь.
Дверь захлопнулась. Я открыла папку. Среди рецептов лежал маленький листок — визитка, которую я раньше не замечала. На ней был золотой тисненый логотип самого престижного кулинарного конкурса страны «Золотой Половник». Оказывается, мой дед когда-то был его лауреатом.
Я сжала визитку в кулаке. Антонина Петровна хотела, чтобы я сгнила на этой кухне? Что же, она сама дала мне оружие. Я не просто выживу. Я заставлю их захлебнуться своей злобой, когда моё имя будет греметь на всю страну.
Месяц пролетел как в лихорадке. Кафе «У Максимыча» изменилось до неузнаваемости. Слух о «невесте с золотыми руками» разлетелся по трассе быстрее, чем сводки о погоде. Теперь у входа выстраивалась очередь из фур и дорогих внедорожников. Михалыч ходил сияющий: он купил новые плиты и даже разрешил мне сменить меню. Но по ночам, когда гул моторов затихал, я доставала ту самую золоченую визитку.
Конкурс «Золотой Половник» был шансом, который выпадает раз в жизни. Победитель получал грант на обучение в Париже и, что важнее, признание ведущих рестораторов мира. Чтобы попасть в отборочный тур, нужно было представить авторское блюдо и пройти жесткий ценз.
— Ты с ума сошла, Алина, — ворчала Зинаида Павловна, наблюдая, как я в три часа ночи колдую над соусом из лесных ягод и копченой паприки. — Там же сливки общества, холеные шефы в кителях. А ты кто? Девчонка из придорожного кафе.
— Я та, кому нечего терять, Зина, — ответила я, процеживая соус через тонкое сито. — И это делает меня опасной.
Я отправила заявку. Мое «Сердце Севера» — томленая оленина с брусничным конфитюром и муссом из жженого сена — произвело фурор на предварительном просмотре. Меня пригласили в финал. Но я знала: Антонина Петровна не блефовала. Она не из тех, кто просто уходит со сцены.
За неделю до конкурса в кафе нагрянула проверка. СЭС, пожарные, налоговая — они сыпались как из рога изобилия.
— У вас тут антисанитария! — кричал худой чиновник, брезгливо указывая на идеально чистую разделочную доску.
— Да у нас чище, чем в операционной! — басил Михалыч, пытаясь защитить свой бизнес.
Но я понимала, откуда дует ветер. В каждом предписании я видела тень холеной руки моей бывшей свекрови. Кульминация наступила в четверг. В кафе зашел Вадим.
Он выглядел жалко. Те же дорогие костюмы, та же безупречная укладка, но взгляд был затравленным. Он сел за дальний столик и долго смотрел, как я работаю. Когда зал опустел, он подошел к стойке.
— Алина, ты должна забрать заявку с конкурса, — без предисловий начал он.
Я рассмеялась, вытирая руки полотенцем.
— И тебе привет, Вадим. Как там шампанское? Еще не горчит?
— Я серьезно. Мама в ярости. Она узнала, что ты прошла в финал. Она… она дружит с председателем жюри, понимаешь? Ты не просто проиграешь. Она собирается устроить публичное унижение. Тебя обвинят в плагиате или отравлении. Она уничтожит твое имя навсегда.
Я посмотрела на него с искренним любопытством.
— И ты пришел меня предупредить? Почему? Совесть проснулась или мама послала в качестве последнего предупреждения?
— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — тихо сказал он, пытаясь коснуться моей руки.
Я резко отстранилась.
— Тебе было все равно, когда меня вышвыривали под дождь в свадебном платье. Уходи, Вадим. И передай матери: пусть готовит свои лучшие бриллианты. Я хочу, чтобы она видела мой триумф во всех деталях.
День финала наступил в роскошном зале «Гранд Отеля». Свет софитов, десятки камер, запах дорогих специй и нервного пота конкурентов. Я стояла на своей станции под номером восемь. Мой китель был простым, без вышитых имен и титулов, в отличие от моих соперников — шеф-поваров элитных ресторанов.
В ложе жюри я увидела её. Антонина Петровна сидела по правую руку от главного судьи, знаменитого критика Виктора Громова. На ней было платье цвета запекшейся крови. Она поймала мой взгляд и едва заметно, торжествующе улыбнулась.
— Тема финала: «Возрождение традиций», — объявил Громов. — У вас три часа. Приступайте.
Я начала работать. Мои движения были точными, почти механическими. Я решила готовить «Кулебяку по-царски» в современной интерпретации — двенадцать слоев начинки, разделенных тончайшими блинами, скрытых под хрустящим тестом, имитирующим кору дерева.
На втором часу конкурса начались странности. Когда я открыла холодильник, чтобы взять заранее подготовленное тесто, я обнаружила, что оно… пахнет керосином. Кто-то впрыснул его через упаковку. Мое сердце пропустило удар. Без теста кулебяки не будет. Это был конец.
Я посмотрела в сторону Антонины. Она грациозно потягивала воду, её глаза светились холодным восторгом. Она сделала свой ход.
У меня оставалось сорок минут. Замесить новое дрожжевое тесто — невозможно, оно не успеет подойти. Паника подступила к горлу, но я вспомнила ту ночь у Максимыча. «Твое место у плиты».
— Хорошо, — прошептала я. — Вы хотите шоу? Вы его получите.
Я отбросила испорченное тесто. У меня была мука, ледяная вода, сливочное масло и… сметана. Я решила рискнуть всем и сделать «мгновенное» слоеное тесто по старинному рецепту, который требовал филигранной техники раскатки. Но вместо классической кулебяки я начала создавать нечто иное.
Я разобрала свои начинки. Вместо того чтобы прятать их внутрь, я сделала деконструкцию. На тарелке начали появляться «острова»: нежнейший лосось, томленные в сливках сморчки, томленая полба с облепихой. А сверху — тончайшие, как папиросная бумага, хрустящие чипсы из того самого теста, которые я выпекала буквально за секунды под мощным пламенем горелки.
— Участница номер восемь, что вы делаете? — подошел ко мне Громов. — Это не похоже на заявленный рецепт.
— Это возрождение духа, а не буквы, — ответила я, не оборачиваясь. — Кулебяка — это многогранность вкуса. Я просто сняла с неё старую одежду.
Время истекло. Началась дегустация. Когда очередь дошла до меня, в зале воцарилась тишина. Антонина Петровна демонстративно отставила тарелку, даже не прикоснувшись к ней.
— Это нарушение правил, — высокомерно произнесла она. — Блюдо не соответствует заявленному. Это дисквалификация. Громов, вы же видите.
Виктор Громов молча отломил кусочек хрустящего теста. Попробовал начинку. Его лицо не выражало ничего. Потом он взял ложку соуса и закрыл глаза.
— Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это наглость.
Антонина победно улыбнулась.
— Вот именно! Алина, вам лучше уйти сейчас, пока мы не вызвали охрану.
— Это наглость гения, — закончил Громов, игнорируя её. — За тридцать лет я не пробовал ничего более дерзкого. Вы взяли классику, которую испортили ваши… кхм… недоброжелатели, и за тридцать минут создали шедевр.
Он повернулся к остальным судьям.
— Господа, кажется, у нас есть единогласное решение.
Лицо Антонины Петровны пошло красными пятнами. Она вскочила, опрокинув стул.
— Это фарс! Я не допущу этого! Она — никто! Выскочка из канавы!
— Ваше мнение здесь больше не имеет веса, Антонина Петровна, — холодно отрезал Громов. — После того, как мой помощник нашел в мусорном баке шприц с остатками керосина, подписанный вашей фамилией на чеке из аптеки, который вы случайно обронили… я думаю, вам стоит беспокоиться о полиции, а не о кулинарии.
В зале раздался шепот. Камеры тут же развернулись к ложе жюри. Свекровь застыла, её маска благородства окончательно сползла, обнажая мелкую, злую и испуганную женщину.
Я стояла внизу, сжимая в руках поварской нож, и чувствовала странную пустоту. Победа была близко, но я еще не знала, какую цену придется заплатить за последний шаг к свободе. В этот момент мой телефон в кармане кителя завибрировал. Смс от Вадима: «Алина, помоги. Мама сошла с ума. Она вскрыла твой банковский счет, который ты открыла еще до свадьбы. Там пусто».
Я похолодела. Мои сбережения на ресторан, которые я копила пять лет…
Зал «Гранд Отеля» тонул в аплодисментах, но для меня звуки стали приглушенными, будто я оказалась под толщей воды. Сообщение Вадима жгло карман. Пять лет я во всем себе отказывала, откладывая каждый рубль с подработок и стипендий, мечтая о маленьком бистро. Эти деньги были моим фундаментом, моей единственной страховкой. И теперь их нет.
Антонина Петровна, бледная как полотно, пыталась пробиться к выходу через толпу журналистов, но Громов жестом остановил её. Охрана отеля вежливо, но твердо преградила ей путь.
— Позвольте, — я вышла вперед, и толпа расступилась.
Я подошла к ней вплотную. В свете софитов её лицо казалось маской из папье-маше, которая вот-вот треснет.
— Где деньги, Антонина Петровна? — тихо спросила я. — Счёт был открыт на мою девичью фамилию. Как вы получили доступ?
Она вдруг хрипло рассмеялась, поправляя выбившуюся прядь. В её глазах заплясали огоньки безумия.
— Ты думала, я допущу, чтобы у тебя был путь назад? Вадим дал мне генеральную доверенность, которую ты подписала вместе с брачным контрактом. О, ты же его не читала, верно? Ты так торопилась стать «частью семьи», что подмахнула бумаги, не глядя. Твои деньги теперь вложены в мой благотворительный фонд. Юридически — всё чисто. Ты снова нищая, Алина. Побеждай сколько хочешь, но у тебя даже на аренду угла не останется.
Я вспомнила тот вечер перед свадьбой. Вадим принес ворох бумаг, шепча: «Это формальность для страховки нашего общего будущего, любимая». Я верила ему. Я была дурой, ослепленной любовью.
— Мама, хватит! — голос Вадима прорезал тишину. Он продрался сквозь толпу. Его вид был жалок: галстук сбит набок, в глазах слезы. — Я всё рассказал полиции. И про доверенность, и про то, как ты подделала дату на документах.
Антонина замерла.
— Что ты сделал, щенок?
— Я вернул ей всё, — Вадим посмотрел на меня, но я не увидела в нем мужчины. Только напуганного мальчика, который пытается загладить вину, когда дом уже сгорел. — Я перевел средства обратно через личный кабинет, пока ты была здесь. И я подал заявление о мошенничестве.
— Ты предал меня ради этой… поварихи?! — её крик сорвался на визг.
— Нет, мама. Я спас себя. Потому что смотреть на тебя мне теперь страшнее, чем остаться одному.
Полицейские в форме подошли к Антонине Петровне. Её уводили под вспышки фотокамер. Это было то самое «публичное унижение», которое она готовила для меня, но судьба вернула ей долг с процентами.
Вадим сделал шаг ко мне, протягивая руки.
— Алина, теперь всё будет иначе. Мы можем начать сначала. У нас есть деньги, у тебя теперь есть имя…
Я посмотрела на него — на этого человека, который молчал, когда меня выкидывали под дождь, и который «прозрел» только тогда, когда увидел мою победу и безумие матери.
— Вадим, — я сняла с пальца кольцо, которое всё еще носила по привычке, и вложила в его ладонь. — Ты сказал правду в ту ночь. Я действительно тебе не подхожу. Потому что я стою на своих ногах, а ты всё еще держишься за подол. Прощай.
Я развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь на его мольбы.
Прошло три месяца.
Весенний вечер в центре города был наполнен ароматом цветущих лип и свежевыпеченного хлеба. Над небольшой дверью с панорамными окнами зажглась вывеска: «Place d'Aline». Это не был пафосный ресторан. Это было место с открытой кухней, где каждый гость мог видеть, как рождается магия.
Я поправляла белоснежный китель, проверяя заготовки. Грант «Золотого Половника» и возвращенные деньги позволили мне выкупить это помещение.
— Шеф, у нас полная посадка на вечер, — в кухню заглянул молодой парень, мой су-шеф. — И пришел тот господин, который поставляет нам фермерские сыры. Просит минуту вашего времени.
Я вышла в зал. У окна стоял высокий мужчина в простом свитере. Марк. Мы познакомились на фермерском рынке месяц назад, когда я искала идеальный козий сыр. Он оказался не просто поставщиком, а человеком, который понимал вкус еды так же глубоко, как и я.
— Ты сегодня сияешь, — улыбнулся он, протягивая мне корзину с первыми весенними травами. — Слышал, критики из «Food & Wine» вчера поставили тебе пять звезд.
— Пять звезд — это только начало, Марк, — я взяла пучок ароматного тимьяна. — Знаешь, когда меня выгоняли из дома, мне сказали, что мое место у плиты.
— И они были правы? — он лукаво прищурился.
— Да. Но они забыли уточнить одну деталь. У плиты в моем собственном мире, где я сама устанавливаю правила.
Мы стояли в тишине, глядя на просыпающийся вечерний город. Моя жизнь больше не пахла гарью и дешевым фритюром. Она пахла успехом, свободой и — впервые за долгое время — надеждой на что-то настоящее.
В этот момент зазвонил колокольчик над дверью. Вошел первый гость. Я улыбнулась, поправила колпак и шагнула к своей плите. Теперь это было моим местом силы. И никто, никогда больше не посмеет сказать мне обратное.
Я взяла нож, и его сталь привычно и надежно блеснула в моих руках. Моя сказка не закончилась свадьбой с принцем. Она началась в тот момент, когда я захлопнула дверь в прошлое и открыла её в свое собственное будущее.
