Не родись красивой 63
Марина пыталась убедить себя, что Кондрат не из тех, кто бросает слова на ветер. Он всегда был прямой, строгий, собранный. Не болтал лишнего, не обещал впустую. И всё-таки в сердце, как заноза, сидела мысль: а вдруг всё сказанное тогда — лишь отговорка? Удобная, своевременная, чтобы отложить, отодвинуть, уйти.
Маринка снова и снова повторяла себе, что так оно и есть. Что не стоит ждать, надеяться, беречь в душе то, что, может, давно уже не живо. Но где-то глубоко, всё равно теплилась крошечная, упрямая надежда. Такая слабая, что страшно было к ней прикоснуться, и такая живая, что вытравить её не получалось.
Если бы он захотел — нашёл бы. Это Маринка понимала ясно. Родители знали её адрес. Степан Михайлович сам давал ей направление на эту стройку. Не нужно было ничего выспрашивать, искать окольные пути. Маринка была здесь, на виду, как на ладони. Захоти — и вот она.
Тётя Клава однажды осторожно, будто боясь задеть больное место, заговорила про отца ребёнка.
— А он знает? — спросила она, не глядя в глаза.
— Нет, — тихо ответила Маринка. — Он не знает.
— Как это — не знает? — удивилась Клавдия и даже замерла на месте.
— Я не сказала… — Маринка опустила голову. — Он уехал учиться. По партийной линии.
— Куда учиться-то?
— В волостной город.
— А когда вернётся?
— Не знаю… — голос Маринки дрогнул. — Он сначала сказал, что сватов пришлёт. А потом уехал. И мне ни слова. Я уже после узнала — от председателя.
Тётя Клава вздохнула, долго молчала, а потом осторожно сказала:
— А может, всё-таки явится? Раз обещал…
Маринка только пожала плечами. Говорить было тяжело. Слова застревали в горле, а глаза предательски наливались слезами.
— Не все же люди без совести, — продолжала Клавдия. — Может, слово сдержит. А может, тебе самой к нему съездить? Волость недалеко, вёрст семь-восемь…
Маринка невольно взглянула на живот. Он уже был заметен.
— Куда ж я? — тихо сказала она. — Пешком не дойду… Да и что я ему скажу?
Тётя Клава помолчала, потом лишь махнула рукой:
— Ну, гляди, девка. Дело твоё.
К этому разговору больше не возвращались. А Маринка ту мысль, поехать, разыскать, посмотреть в глаза, отодвинула в самый дальний угол души. Смелости не хватало. Да и страх был сильнее: страх увидеть в его глазах холод, равнодушие или, хуже того, раздражение.
«Захочет, сам найдёт», решила она.
«А не захочет — хоть изведись, толку не будет».
И с этой мыслью стало не легче, но тише.
**
Дни текли один за другим, ровные, похожие друг на друга. Марина привыкла к новой жизни. В общежитии было тесно, шумно, чуждо, но — спасительно. Работа на кухне не оставляла времени для лишних мыслей. С утра до вечера — кастрюли, ведра, котлы, пар, запахи, спешка. Уставала, но именно эта усталость помогала не думать.
Тётя Клава учила всему. Иногда по-матерински говорила:
— Ничего, девка, выправишься. Руки у тебя толковые.
Маринка благодарно улыбалась.
Когда выдали первую зарплату — небольшую, но такую долгожданную, Маринка долго держала банкноты в руках. Деньги были настоящие, заработанные ею.
Тогда-то тётя Клава и завела разговор.
— А ты, Марина, не тяни. Купи сразу всё для маленького.
— А чего покупать-то? —откликнулась она.
— Да всё понемногу. Пелёнки, шапочку, рубашонки. Тут, в общежитии, сквозняки. Не дай Бог простынет — потом намаешься. Да и о себе подумай. Зима не за горами.
— Да у меня всё есть… — ответила Марина и сама почувствовала, как фальшиво это прозвучало.
Она знала: валяные сапоги и ватное пальто остались дома. Знала и то, что отец по осени всегда выбирался в город на рынок, и мог бы заехать. Но одна эта мысль сжимала горло. Она не была готова к его взгляду, к неизбежным вопросам, к тому, что тайное станет явным.
Нет, пока им видеться нельзя. Ни за что нельзя.
«Как-нибудь проживу», — уговаривала она себя. — «Не на улице же». Столовая располагалась в здании общежития и на улицу выходить не требовалось.
Мир сузился до этих стен, до кухни, до узкой кровати у окна, до тихих ночей, когда она лежала, прислушиваясь к себе, к новому, ещё не до конца осознанному движению жизни внутри.
Иногда, поздно вечером, когда в общежитии стихал шум, Маринка садилась на кровать, клала ладонь на живот и долго сидела неподвижно. В такие минуты страх отступал, и приходило странное, щемящее чувство — не радость и не отчаяние. Одиночество, смешанное с надеждой.
— Потерпи, — вновь и вновь шептала она. — Мы с тобой как-нибудь… справимся.
Слова тети Клавы засели в голове. Маринка и сама понимала: к появлению ребёнка нужно готовиться заранее.
О своём намерении она осторожно сказала Лидке, с которой установилось доверие.
— Так в магазинах-то сейчас и нет ничего, — пожала плечами Лидка. — Полки пустые. А вот на рынке, если с деньгами, можно кое-что взять. Давай в воскресенье сходим, посмотрим.
Утро было серое, сырое, торговые ряды только начали оживать. Люди ходили неспешно, приценивались, торговались, боялись потратить лишнее.
Маринка держалась рядом с Лидкой. Та вступала с продавцами в разговоры, бойко торговалась, пытаясь сэкономить каждую копейку. Маринка и сама была не прочь вступить в разговор, но пока слушала, смотрела, запоминала.
К полудню они возвращались уже нагруженные узлами. Купили детское ватное одеяло — тяжёлое, добротное, отрезы на пелёнки, на детскую одежку. Даже приобрели шерстяной ткани.
— Из этого Галка сошьёт всё, что нужно. Она умеет, — говорила Лидка. — Мастерица. И тебе юбку с кофтой сделает, и для маленького что надо.
Денег почти не осталось — ушли и заработанные, и те, что оставил отец. Но сожаления не было. Всё, что она купила, было нужным, настоящим. Тёплый платок, носки — вещи простые, но без них зима покажется куда длиннее и холоднее.
Вечером, перебирая покупки, Маринка аккуратно складывала их на кровать, трогала ткань, разглаживала складки ладонью. Вся комната разглядывала покупки. Женщины хвалили, даже немного завидовали. Свои деньги берегли, у многих в деревнях были семьи.
Галка взялась за дело без промедления. Ножницы мягко шуршали по ткани, строчки ложились ровно. Маринка сидела рядом, молчала, смотрела и будто боялась дышать — всё, что происходило казалось важным.
— А ты кого хочешь? — однажды спросила Галка, не поднимая головы от работы. — Девочку или мальчика? У меня немного синей материи есть. Могу бантик пришпандорить.
Маринка задумалась. Она никогда всерьёз не представляла себе этого — ни косичек, ни мальчишеских рубашек. Все её мысли сходились к одному: будет ребёнок.
— Не знаю, — тихо сказала она. — Мне всё равно.
И это была правда. Ей было всё равно, как его назовут, какие у него будут глаза и на кого он будет похож. Главное — он будет. Она ждала его и уже любила.
Галка махнула рукой, словно отсекая сомнения, и пришила к шапочке и кофточке маленький синий бантик.
— Красиво, — сказала она, отложив работу. Даже если девка будет, ничего, синий тоже пойдёт.
Маринка взяла шапочку в руки, прижала к груди и вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Не от боли, не от страха — от тихой, глубокой благодарности. За эти вечера, за участие женщин, за то, что в чужом городе, у неё вдруг появилось то, что было связано не с прошлым, а с будущим.
в комнате Марина поднималась первой.
Не потому, что была усерднее других, — просто работа на кухне начиналась рано. Осторожно, почти не касаясь пола, садилась, накидывала платок и выходила, прикрывая за собой дверь.
К завтраку должно было быть всё готово. Завтрак был беден и однообразен: чай, хлеб, изредка картофелины или жидкая лапша. Но горячему с утра все были рады. Оно способствовало пробуждению, возвращало телу подвижность, бодрость.
В коридоре было холодно. Ночью здание выстывало. Топили экономно — впереди была зима, и дрова старались сохранить на холода.
На кухне уже горел огонь.
Тётя Клава стояла у печи, собранная и деловая. Вода в большом котле уже должна была вот – вот закипеть.
Маринка зачерпнула кружку, поднесла к губам. Горячее жгло, но она не отдёргивала руку — теплому была рада.
— Ну? — коротко сказала тётя Клава. – Как ты?
Маринка кивнула: всё хорошо.
— Тогда режь капусту.
Марина надела фартук. Он топорщился на животе, Марина невольно поправила его, словно этим движением можно было что-то скрыть или изменить. Капуста хрустнула под первым нажимом.
Резала она молча, не торопясь. Движения были ровные, выверенные, уже привычные. Постепенно здание просыпалось: слышались шаги, голоса, глухой стук дверей. Общежитие поднималось без суеты, тяжело, неохотно.
Девчонки умывались холодной водой. Смеялись, ругались, толкались локтями, торопились. Потом одна за другой потянулись в столовую, объединенные общей заботой — поесть и идти туда, где ждала работа.
Сегодня на завтрак к куску тёмного, тяжёлого ржаного хлеба полагался ещё ломоть белого — мягкого, почти праздничного. Чай был забелён молоком, и от этого казался не только приятно горячим, а почти сытным.
— Живём, девчонки!, звонко сказала Галька, подмигивая сразу всем, и, не дожидаясь ответа, повернулась к тёте Клаве: Клавдия Ивановна, а на обед нам чего привезёшь?
— А то ты не знаешь, — буркнула та, не поднимая глаз. — Суп сварим да кашу. Не боись, Галька, голодной не останешься.
Девчонки засмеялись. Принялись есть.
Продолжение.
Дорогие читатели. Главы "Не родись красивой" выходят каждый день в 9-00. В 12-00 и в 14-00 печатаются новые рассказы, в том числе истории об известных людях.