Глава 4: Учительская. Пепел. Ротация
В лицей он зашёл не потому, что хотел.
Просто было холодно, руки замёрзли, а в голове гудело после ночи у Феди.
Он не помнил, как добрался до дома. Лишь то, что кухня была пуста.
Отец исчез. И в этом молчании было что-то тревожное.
Он дошёл до школы автоматически. На входе охранник кивнул: — Доброе утро, Георгий Григорьевич.
«Меня называли по имени-отчеству. Я не просил.
Просто когда ты сын завуча — тебя заранее считают взрослым и солидным. Даже если ты воняешь подвалом и прячешь сигареты в рукаве, чтобы не отсырели».
На втором этаже он прошёл мимо кабинетов. В одном читали «Капитанскую дочку», в другом — «Ломоносов родился в тысяча семьсот…».
Раньше он бы остановился. А теперь шёл, как мимо декораций из прошлой жизни.
Учительская была приоткрыта. Он вошёл.
Там были трое: Ирина Петровна с русой косой, Ким Александрович с зачёсом и его мама.
Все — с чашками, ватными голосами, будничным напряжением.
— А, Жорик, — сказала мама. — Как ты? — Нормально, — пробурчал он. — Просто посижу.
Она кивнула. В глазах — тревога, чуть больше, чем обычно. Но — без слов.
Он сел у окна. Достал наушники. Включил The Cure. Закрыл глаза. Сделал вид, что исчез.
— Нина Васильевна, — шепнула Ирина Петровна. — Жорик… Ну вы же сами видите… — Вижу, — тихо ответила мама.
Ким Александрович хмыкнул: — В нашу бы молодость — с такими волосами… Мы бы устроили. — Ваша молодость прошла, Ким, — ответила мама резко поставленным голосом завуча.
Жорик не шевелился. Но слышал всё. Даже скрип сахара в чашке.
«Меня обсуждают, как мебель. Как течь в трубе.
Смотрят на мать и думают: «Ну ты ж завуч, умная женщина. Как у тебя сын — как… как Рита».»
Он встал. Без слов. Без взгляда. Вышел. Мама не окликнула. Только за дверью кто-то прошептал: — Он всё слышал, наверное...
На улице было сыро. Мелкий снег цеплялся за ресницы. Он достал сигарету. Курил медленно.
Потом пошёл. Куда — не знал.
Магазин у моста. Два батончика, бутылка колы. — Опять не на уроках? — усмехнулась продавщица. — Перемена, — сказал он.
На мосту — забор с ржавыми прутьями. Кто-то баллончиком написал:
«ТОШНО». Он облокотился. Внизу текла река — мутная, ленивая.
«Раньше я думал, что школа — это база. Что мама — это свет. Что отец — опора. А теперь у меня в кармане две сигареты, магнитофон без батареек и трещина на зубе.
В голове — пепел. И всё сгорело. Даже без огня».
Он зашёл в библиотеку Бунина. Сел у батареи. Полистал старый номер «ОМ» — статья про «новых героев Москвы»: плащи, декаданс, чёрно-белые фото, слова типа «инстинкт» и «тело». Он хмыкнул.
— Вы Жорик? — спросила библиотекарша, женщина с усталостью в лице. — А что? — Нина Васильевна сказала — не выгонять. — Я ненадолго. — Сидите. Хоть до вечера.
Он кивнул. Но знал — не сможет. Стало душно. Как будто стены шевелятся.
Он пошёл в туалет. Закрылся в кабинке. Сел на унитаз. Достал блокнот. На обложке — наклейка с буквой V, которую когда-то подарила Рита.
Открыл. Написал:
«Я не сын. Не ученик. Я — проходящий».
И вдруг — на секунду вспомнил.
Мама когда-то, ещё в начальной школе, сказала:
— Ты у меня как ветер. Не задерживаешься. Всё время в пути.
Тогда это было похвалой. Тогда — это был дар.
Теперь — диагноз.
«Я — проходящий. Сквозь стены, людей и ожидания. Как ветер, которому никто не рад. Только — закрывают окна».
Вышел. Помыл руки. Посмотрел в зеркало. Лицо — как у отца. Только волосы длиннее. Глаза — как у матери.
Он вернулся домой под вечер. Отец — на даче. Мама резала лук. Пахло уксусом.
— Ты слышал? — сказала она, не оборачиваясь. — Что? — В учительской.
Он кивнул. — Это была не твоя вина, Жор. Просто… они боятся. — Чего? — Что ты не станешь, как они. И я… тоже боюсь.
Он молчал. — А я боюсь стать, как вы.
Она села на табурет. Сняла очки. Вытерла глаза. — Я не знаю, как с тобой говорить. — Не надо.