— Вадим сказал это уже в темноте, когда я выключала свет на кухне.
— Угу, — ответила я и сама не узнала свой голос. Он был как чужая одежда: вроде по размеру, а давит.
— И ключи… — он замялся на секунду, как будто выбирал слово помягче. — Ты перегнула.
— Я сказала, как мне нужно, — ответила я. — Всё.
Он хмыкнул и ушёл в спальню. Без хлопка дверью. Без крика. Тихо, будто меня и не было.
Я легла рядом, слушала его дыхание. Ровное, уверенное. Так дышат люди, которые не сомневаются, что утро будет их.
А у меня в груди шёл мелкий гул, как от холодильника: не слышно, пока не остановишься. Я остановилась — и услышала.
Вадим заснул быстро. Я лежала и смотрела в потолок. В темноте мерцал огонёк роутера, как маленький маяк: “живи дальше, как жила”.
Дети спали в своей комнате. Иногда Лера шмыгала носом во сне. Саша тихо сопел, как котёнок. И от этого хотелось то ли плакать, то ли встать и проверить, дышат ли они.
Я перевернулась на бок. Пружины дивана тихо скрипнули, будто пожаловались. Вадим даже не шевельнулся.
Телефон лежал на тумбочке, лицом вниз. Я не брала его специально — чтобы не было соблазна зайти в переписку с мамой, где всё всегда заканчивается “сама виновата”.
Но в голове крутилась одна мысль, липкая и стыдная: если я уйду — я останусь одна.
Я даже почти произнесла её вслух, но внутренний голос, уже не шёпотом, а твёрдо, как рукой по столу, сказал:
А если останешься — ты исчезнешь.
Я встала. Очень аккуратно. На носочках, как вор. Смешно: я в своей квартире — и на носочках.
На кухне было прохладнее. Плитка холодная, аж зубы сжались. Я включила маленький свет над столешницей, чтобы не будить детей, и от этого кухня стала похожа на ночной пост охраны — всё видно, а всё равно страшно.
Я достала тетрадь, которую Вадим вчера демонстративно оставил на столе — “на расходы”. Пустые страницы смотрели на меня белым упрёком.
— Отлично, — прошептала я. — Будем считать. Только по-своему.
Я открыла заметки в телефоне и начала писать, как будто составляла список покупок.
Съём — 38 000.
Сад — 6 500.
Кружок Саши — 4 000.
Питание — …
На слове “питание” я зависла. Потому что питание — это не сумма. Это когда Лера просит яблоко в девять вечера и ты даёшь, потому что иначе она не уснёт. Это когда Саша краснеет из-за денег на экскурсию и делает вид, что “не хочет”.
Я выдохнула. Пальцы дрожали.
Я полезла в ящик, где лежали квитанции. Там всегда было моё: бумажки, чеки, счета за свет, за воду. Вадим называл это “хаосом”, но этот хаос держал дом.
Под бумагами нашёлся конверт. Не мой. Плотный, с аккуратной надписью Вадимовым почерком: “Документы”.
Я замерла.
Пальцы потянулись сами — как тянутся, когда видишь открытый шкаф в чужой комнате и понимаешь, что нельзя. Нельзя — и всё равно.
Я открыла конверт.
Внутри были копии. Паспортные страницы. Свидетельства о рождении. Полис Леры. Полис Саши. И — листочек с выписанными от руки номерами: “МФЦ”, “адвокат”, “нотариус”.
У меня внутри всё провалилось, как лифт.
— Вот оно, — прошептала я, и собственный шёпот показался громким.
Я услышала шаги.
Сердце подпрыгнуло так, что стало больно. Я быстро сунула конверт обратно, аккуратно, как будто его не трогали, и поставила стопку квитанций сверху.
Вадим появился на пороге кухни. В трусах и футболке, сонный, но глаза — слишком ясные.
— Ты чего не спишь? — спросил он, и голос был ровный, почти заботливый.
— Лера шмыгала, — соврала я. — Встала воды попить.
Он посмотрел на стол. На тетрадь. На мой телефон.
— Ага, — сказал он. — Воды.
Я почувствовала, как у меня пересохло во рту.
— Ты что-то ищешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Я? — он усмехнулся. — Нет. Просто проснулся. Пусто стало.
“Пусто стало” — будто я виновата даже в его пробуждении.
Он подошёл, налил себе воды, выпил прямо из стакана и поставил его громче, чем нужно. Такой маленький жест: “я здесь главный”.
— Ира, — сказал он, — ты реально думаешь про развод?
Я сжала край столешницы. Холодный пластик впился в пальцы.
— А если думаю? — спросила я.
— Тогда давай без истерик, — он сказал это мягко, почти дружелюбно. — Ты понимаешь, что будет? Съём на мне. Деньги на мне. Ты на что жить будешь?
Он говорил, как будто объяснял ребёнку, почему нельзя трогать розетку.
— Я работала до детей, — сказала я.
— Работала, — он кивнул. — И что? Два декрета, пауза. Кому ты нужна? Ты сама понимаешь.
Опять это “сама понимаешь”. Как печать на лбу.
Я молчала. Если бы открыла рот — вылетело бы привычное: “да, конечно, я понимаю”. И я бы снова проиграла.
Вадим наклонился чуть ближе.
— Я не враг тебе, Ир. Я просто говорю реальность. Не делай глупостей. Ради детей.
“Ради детей” — как щит. Им прикрывают всё.
Я посмотрела на него и вдруг увидела, что он не злой. Он уверенный. Уверенный в том, что моя жизнь — его территория. И что я без него — пустое место.
— Я не делаю глупостей, — сказала я. — Я пытаюсь не исчезнуть.
Он хмыкнул.
— Ну не драматизируй.
И ушёл обратно в спальню так спокойно, будто разговор закрыт.
А у меня в голове щёлкнуло другое: он готовится.
Я снова села. Тишина в кухне стала густой. Я слышала только собственное дыхание и как где-то капает кран — раз в минуту, как отсчёт.
Я открыла телефон и полезла в приложение банка. Пальцы не слушались. Пароль я знала — он был мой. Картой я пользовалась, но лимит стоял его. Каждая покупка — как отчёт.
Я нашла кнопку “Открыть счёт”. Долго смотрела на неё, как на дверь, за которой темно.
— Это же просто, — сказала я себе. — Просто ещё один счёт.
Внутренний голос ответил тихо:
Это первый шаг. И ты это знаешь.
Я нажала.
Приложение спросило подтверждение. Пальцем я провела по экрану — и вдруг вспомнила конверт с документами. Вадим уже собрал копии. А у меня — что? Я даже свои документы толком не держу в руках.
Я встала и тихо пошла в коридор, к шкафчику, где лежали наши бумаги. Раньше я туда не лезла — “не трогай, я сам”. Теперь лезла.
Дверца скрипнула. Внутри — папки, файлы, пакетики. Я отодвинула одну папку, другую… и почувствовала, как внутри поднимается паника: моего паспорта нет.
Я замерла. Руки стали ледяные.
— Нет… — прошептала я.
Я перерыла полку. Медленно, чтобы не шуметь, но внутри всё уже гремело. Паспорт нашёлся в самом низу, под папкой с договором аренды. В файле. Аккуратно.
Рядом лежала папка с надписью “Квартира”. Аренда была оформлена на Вадима. Я и так это знала, но знать и увидеть — разные вещи.
Я открыла файл. Там был договор. Подписи. Суммы. Контакты хозяев. Всё — не моё.
Я почувствовала, как меня накрывает волной: если он захочет — он просто скажет “уходи”. И технически будет прав. А я с детьми? С пакетами? С этой тетрадью?
Я закрыла папку и аккуратно поставила всё на место. Тихо. Как будто я снова вор. Только ворую не деньги. Я ворую шанс.
На кухне я достала из ящика старый флеш-накопитель, на котором у Саши были мультики. Смешно: детские мультики станут моим сейфом.
Я сфотографировала документы на телефон — договор аренды, свои страницы паспорта, свидетельства о рождении. Всё по одному, без вспышки. Экран светил, как фонарь в темноте.
Руки дрожали так, что пару снимков вышли смазанные. Я перефотографировала.
В голове звучало только одно: “Быстрее. Тише.”
И вдруг из комнаты детей донёсся сонный голос Саши:
— Мам?..
Я застыла.
— Да, — прошептала я и быстро пошла к ним.
Саша приподнялся на локте, глаза щёлочки.
— Ты где? — спросил он.
— На кухне. Пила воду, — сказала я и села на край его кровати.
Он кивнул, и вдруг тихо добавил:
— Ты уйдёшь?
У меня внутри что-то оборвалось.
— Почему ты спрашиваешь? — голос сел.
Саша сглотнул.
— Папа с бабушкой вчера разговаривал. Я слышал. Он сказал: “Если она начнёт, я детей не отдам”.
Я не сразу поняла смысл. Как будто слова были на другом языке. Потом дошло.
— Он так сказал? — прошептала я.
Саша кивнул и отвернулся к стене, будто ему стыдно, что он услышал.
Я погладила его по спине. Спина была тёплая, детская, доверчивая.
— Саша, послушай, — сказала я очень тихо. — Ты ни в чём не виноват. Слышишь?
Он кивнул, но плечи всё равно были напряжённые.
— Я просто… — он замялся. — Я не хочу, чтобы вы ругались.
Я проглотила комок.
— Я тоже не хочу, — сказала я. — И я сделаю так, чтобы тебе было спокойно.
Саша посмотрел на меня — уже почти взрослым взглядом.
— Ты обещаешь?
Я хотела сказать “обещаю” автоматически. И вдруг поняла: обещания — это то, чем меня держали. “Обещала улыбаться”. “Обещала быть нормальной”. Обещания превращаются в цепи.
— Я постараюсь, — сказала я честно. — Но я буду рядом. Это точно.
Он снова лёг. Я посидела ещё минуту, пока его дыхание не стало ровным. Потом тихо вышла.
На кухне я снова открыла приложение банка. Открытый счёт уже появился в списке — пустой, как чистая комната.
Следующим шагом была кнопка “Заказать карту”. Я зависла на ней. Карта — это уже предмет. Это уже можно найти. Это уже опасно.
Я выбрала “виртуальная”. Без пластика. Без конверта в почтовом ящике. Без “а что это пришло?”
Когда всё подтвердилось, я долго смотрела на экран. На цифры. На нули.
И в этот момент внутренний голос, который раньше только шептал “хватит”, сказал спокойно и жёстко:
Теперь у тебя есть куда уйти. Даже если пока некуда идти.
Я выключила телефон и спрятала его под кухонное полотенце, будто это что-то запрещённое.
Потом сделала ещё одну вещь — совсем маленькую, но почему-то самую страшную.
Я достала из кошелька наличные. Не много. Пару купюр, которые оставались “на мелочи”. И положила их в конверт с надписью “Саша — экскурсия”. Только теперь это было не про экскурсию.
Я спрятала конверт в коробку из-под крупы, за пачку риса. Туда, куда Вадим точно не полезет. Ему “не до кухни”.
Я стояла над этой полкой и вдруг почувствовала, что меня трясёт. Не от страха даже. От того, что я делаю что-то своё.
В спальне Вадим перевернулся, что-то пробормотал. Я замерла, прислушалась. Тишина.
Я вернулась в постель. Легла. Закрыла глаза.
Сон не пришёл. Но впервые за долгое время я лежала не как человек, который ждёт удара, а как человек, который уже поставил ногу на край.
Утром Вадим спросит “что с лицом”, и я скажу “не выспалась”. Он спросит “всё нормально”, и я кивну. Всё будет как обычно.
Только это уже не будет “обычно” для меня.
Я не исчезла. Я начала выход.
Продолжение — в канале.
