Запах чак-чака из соседней квартиры. Вечер. Тишина в коридоре.
Я стояла у окна в гостиной и смотрела на плотинку, которая светилась фонарями в вечерних сумерках. Исеть давно замёрзла — ещё в ноябре, как и всегда в нашем городе. Стройка на набережной гудела вдалеке, но здесь, в нашей двушке в Академическом районе, было тихо. Почти.
Тихо, потому что она уехала три дня назад. «Погостить к тёте Зине», — сказала свекровь. Я не спрашивала, надолго ли. Я боялась спросить, потому что надеялась — может, на этот利 подольше. Может, насовсем.
Телефон завибрировал на подоконнике.
«Мариш, мама завтра возвращается. В шесть. Встреть её, ладно? Она устала с дороги.»
Я смотрела на сообщение от Дмитрия. На эти буквы на экране. На имя «мама», которое он написал с маленькой буквы, как всегда, не задумываясь. Для него это было нормально — имя собственное, написанное как нарицательное. Для него она была «мама» так же естественно, как солнце — солнцем.
Для меня она была Валентиной Петровной. Своей свекровью. Чужой женщиной, которая жила в моей квартире.
Я не ответила сразу. Положила телефон на подоконник, отошла к окну. Стекло было холодным — батареи в нашем доме работали через раз, как и во всех домах Академического района, построенных в те годы, когда на качество забивали ради скорости. Холод стекла на лбу — единственное, что держало меня в реальности.
Декабрьское небо над Екатеринбургом было серым. Не чёрным, не чумным — просто серым, как всё в нашем городе в это время года. Снег лежал грязными кромками у дороги, машины чадили выхлопами, люди шли по тротуарам, опустив головы.
Я думала о том, что завтра она вернётся. Завтра в шесть вечера я буду стоять на балконе и смотреть, как её такси останавливается у нашего подъезда. Как она выйдет — в своей норковой шубе, которую не снимала даже дома, если были гости. Как она посмотрит на окна нашей квартиры, на третий этаж, и будет знать, что я смотрю на неё.
И я снова буду делать вид, что всё нормально.
---
Семь лет я делала вид.
Семь лет я молчала, когда она выбрасывала мои вещи. Когда переставляла мебель в моей спальне, потому что «так лучше, поверь, я в этом разбираюсь». Когда выливала мой любимый крем, потому что «просроченный, милая, я же забочусь о тебе». Когда переставляла мои книги на полках, потому что «так красивее, не обижайся».
Когда приходила без звонка. Когда оставалась ночевать «на всякий случай». Когда готовила борщ, который я втайне любила — наваристый, с говядиной, тот самый, который делала её покойная свекровь. «Рецепт мой, — говорила она, — от бабушки Екатерины. Семейное, Марина, понимаешь? Семейное».
Она помнила. Всегда помнила, что я люблю. И использовала это.
---
Тишина в квартире давила на уши. Гудение холодильника — монотонное, бесконечное — было единственным звуком. Далёкая сирена за окном, потом тишина. Скрежет снегоуборочной машины на дороге. Рёв движка, который тут же затих.
Я отошла от окна, прошла на кухню. Холодильник гудел, как всегда. На полке стояла её кастрюля — чугунная, с отбитой ручкой, которую она привезла из своего старого дома и которая мне была не нужна. Рядом — её специи в банках с этикетками её рукой. «Лавровый лист. Перец горошком. Смесь перцев».
Мои специи стояли в шкафу. Не выброшенные — просто переставленные. «Там удобнее, — сказала она месяц назад, — а то всё в разных местах, я искала искала».
Я не спросила, зачем она искала мои специи.
Я вообще мало что спрашивала за эти семь лет.
---
Звонок в дверь.
Три часа дня. Среда. Никто не должен был приходить.
Я пошла к двери, не справаясь в глазок — просто открыла. На пороге стояла соседка снизу, Полина. Молодая женщина лет двадцати восьми, с вечно недовольным выражением лица и пакетом из «Пятёрочки» в руках.
— Марина Сергеевна, можно вас на минуту?
Я кивнула, пропуская её.
— Вы у нас воду не заливали? — спросила она, не раздеваясь. — У нас на потолке в коридоре пятно проступило, думаю, может у вас труба?
— Нет, — покачала я головой. — У нас всё нормально. Может, с верхних этажей?
Полина посмотрела на меня странно. Как будто хотела что-то сказать, но не решалась.
— А вы... — она запнулась. — Вы в порядке? В последнее время вы... ну, в последнее время вы как будто сами не своя.
Я улыбнулась. Механически, как научилась за эти годы. Улыбка, которая не касалась глаз.
— Всё нормально, Полина. Просто устала.
— Точно? — она не отставала. — Потому что я слышала... ну, слышала, как у вас ругаются. В прошлый вторник. Я через стену слышала.
Я замерла.
Ругались. Да. В прошлый вторник.
---
Три недели назад.
Она сидела напротив меня за кухонным столом. Я — на своём привычном месте, у окна. Она — напротив, на стуле, который Дмитрий принёс из комнаты специально для неё, когда она в первый раз осталась ночевать. «Чтобы удобно было», — сказал он.
Удобно было ей. Всегда.
— Марина, — её голос был мягким, почти ласковым, — ты меня не слышишь. Ты никогда меня не слышала.
— Я слышу, — ответила я.
— Нет. — Она покачала головой. — Ты слушаешь, но не слышишь. Это разные вещи. Я говорю тебе уже месяц: коврик в коридоре нужно выбросить. Он старый, противный, от него пыль. Я купила новый, красивый, положила в шкаф.
— Я заметила.
— Ну и? — Она развела руками. — Ты же не положила его.
Я молчала.
— Я не понимаю, — продолжала она, — почему ты такая... упрямая. Я же стараюсь для вас. Для вашей семьи. Я хочу, чтобы тут было чисто, красиво, уютно. Почему ты мне постоянно противостоишь?
— Я не противостою.
— Противостоишь. Каждый раз. Новый коврик — ты не положила. Новые шторы в спальню — ты сказали «потом». Я купила подушки на диван — ты убрала в ящик. Почему?
Я смотрела на её руки. На её пальцы, которые нервно постукивали по столу. На её ногти — накрашенные тёмно-бордовым лаком, который она обновляла каждые две недели. «Иначе некрасиво», — говорила она.
— Потому что, — я говорила медленно, подбирая слова, — я хочу сама решать, что у нас в квартире.
— Это не только твоя квартира, — она наклонилась вперёд. — Это квартира моего сына. Моего! — она не сказала «нашего», она сказала «моего». — Я вырастила его, я его родила, я для него всё сделала. И я имею право...
— Право на что?
Она запнулась.
— Право... на то, чтобы здесь было уютно. Чтобы мой сын жил в чистоте. Чтобы...
— Это моя квартира.
Слова вырвались сами. Не запланированные, не обдуманные. Просто вырвались.
— Что? — Она не поняла.
— Квартира моя. Я купила её до свадьбы. Я платила ипотеку первые три года сама. Она моя.
Повисла тишина. Десять секунд. Пятнадцать.
Только гудение холодильника. Только капающий кран — раз в три секунды. Только далёкая сирена за окном.
— Что ты сказала? — её голос изменился. Стал холоднее.
— Я сказала: это моя квартира.
— Твоя? — Она фыркнула. — Твоя? Да ты смеешь мне говорить, что это твоя квартира? Да я... я вырастила сына! Я для него... я... ты... — она замолчала, и я видела, как вздулись вены на её шее от напряжения. — Ты неблагодарная. Ты всегда была неблагодарная. Я для тебя готовила, я убирала, я... я даже борщ твой любимый варила! А ты мне говоришь... ты мне говоришь...
— Я благодарна за борщ.
— Да? — она расхохоталась. — Благодарна? Так благодарна, что не можешь даже коврик новый положить? Так благодарна, что каждый раз холодная, как будто я тебе не нужна? Так благодарна, что мой сын из-за тебя не знает, куда деваться?
— При чём тут Дима?
— При том! — она встала. — При том, что ты его... ты его отнимаешь у меня! Ты забираешь моего сына! Ты увела его! Ты...
— Я его не уводила. Мы познакомились, полюбили, поженились. Это нормально.
— Нормально? — её глаза сузились. — Нормально — это когда ты уважаешь свекровь. Нормально — это когда ты слушаешь, что тебе говорят. Нормально — это когда ты понимаешь, что семья — это не только ты и он. Это ещё и я!
Я молчала.
— Ты слышишь меня? — она наклонилась ко мне. — Я сказала: я!
— Я слышу.
— Тогда почему ты молчишь? Почему ты не отвечаешь? Ты... ты специально меня игнорируешь! Ты специально делаешь вид, что я не существую! Ты...
Дверь открылась.
— Мам? — Димитрий стоял в коридоре, с портфелем в руке. — Я дома. Что тут... — он посмотрел на нас. — Что происходит?
Никто не ответил.
— Марина? — он посмотрел на меня.
Я встала.
— Ничего, — сказала я. — Мы разговаривали.
— О чём?
— О коврике, — свекровь улыбнулась. Натянуто, фальшиво. Улыбка, которая не касалась глаз. — Мы разговаривали о коврике. Марина хочет оставить старый. Ну что ж, это её... её выбор. Я больше не настаиваю.
Димитрий посмотрел на меня. Потом на неё. Потом на меня.
— Может, вы обе... — он замялся. — Может, вы обе успокоитесь? Мам, ты же приехала отдыхать, зачем сразу про коврики? Марина, может, не стоило... ну, может, можно было просто...
— Я поняла, — перебила я. — Всё нормально. Я сейчас.
Я вышла из кухни. Прошла в спальню. Закрыла дверь.
И стояла там, прислонившись лбом к холодной стене, и считала трещины на потолке. Одна. Вторая. Третья.
До рассвета.
---
Полина ушла через десять минут. Пятно на потолке, сказала она, скорее всего от соседей сверху, не переживайте. И извините, что побеспокоила.
Я закрыла за ней дверь и осталась одна.
Снова одна в этой квартире. В этой двушке в Академическом районе, которую я купила в 2018 году, за год до свадьбы. Когда мы с Дмитрием только начали встречаться официально. Когда мне было двадцать семь, ему — двадцать девять. Когда я думала, что всё будет хорошо.
Я вернулась на кухну. Смотрела на её кастрюлю, на её банки со специями, на её полотенца, которые она привезла три года назад «пока поживу, а потом заберу». Полотенца до сих пор висели на крючках рядом с моими.
Я достала телефон. Написала сообщение.
«Дима. Мне нужно поговорить. Сегодня. Пожалуйста.»
Ответ пришёл через пять минут.
«Сейчас еду. Будем через полчаса.»
Полчаса. У меня было полчаса.
---
Я сидела на кухне и ждала.
Солнце за окном садилось. Плотинка на Исети темнела, фонари ещё не зажглись. Стройка на набережной затихла — рабочие закончили смену. В квартире было тихо, и я впервые за долгое время чувствовала... что?
Ничего. Я чувствовала ничего.
Это было странно. Обычно перед разговором с Дмитрием я нервничала. Тряслись руки, билось сердце, в голове крутились мысли. Но сейчас — ничего. Пустота.
Может, потому что я знала, что скажу. Может, потому что устала. Может, потому что семь лет — это достаточно.
Семь лет молчания. Семь лет уступок. Семь лет «потом поговорим», «может, не стоит», «давай не будем», «она же мама», «она же старается», «она же одна».
Она одна.
Я знала, что она овдовела в пятьдесят семь. Муж умер внезапно — инфаркт на даче. С тех пор сын — всё, что у неё есть. Не хобби. Не подруги. Не жизнь. Только сын.
Я понимала. Я правда понимала. Когда папа умер шесть лет назад, я тоже... я тоже чувствовала, что весь мир рухнул. Что я осталась одна. Что никого не осталось.
Но я не переехала к родителям Дмитрия. Я не жила с ними. Я не контролировала их жизнь.
Она — контролировала нашу.
---
Шаги на лестнице. Тяжёлые, мерные.
Дмитрий.
Я встала, пошла к двери. Открыла.
— Привет, — он улыбнулся. Устало, но улыбнулся. — Что случилось? Ты написала так срочно...
— Заходи.
Он прошёл в коридор. Снял куртку, повесил на вешалку. Обувь — на место, привычным жеском. Я смотрела на него и думала о том, как мы познакомились.
Восемь лет назад. Нет, десять. Десять лет назад, в 2016 году.
Мне было двадцать пять. Ему — двадцать семь. Мы встретились на дне рождения общего друга. Он был смешной, умный, внимательный. Он слушал меня, когда я говорила. Смотрел мне в глаза. Улыбался так, что у меня внутри всё таяло.
Год мы встречались официально. Потом ещё год. Потом я купила квартиру — свою, на свои деньги, без ипотеки, спасибо родителям за помощь. Мы начали жить вместе. Потом поженились.
Свадьба была в 2019. Ей было двадцать восемь, ему — тридцать. Красивая свадьба в ресторане на набережной Исети. Валентина Петровна сидела на почётном месте и плакала от счастья.
Потом, через два года, умер её муж.
Потом она переехала «пожить немного, пока приду в себя».
Это было четыре года назад.
---
— Так что случилось? — он сел на диван в гостиной. — Ты напугала меня своим сообщением.
Я села напротив. На кресло, которое стояло у окна. Моё кресло, которое она хотела убрать «потому что оно не вписывается в интерьер».
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Слушаю.
Я молчала. Смотрела на него. На его лицо, которое знала десять лет. На его глаза — карие, те же самые, в которые я влюбилась тогда, на том дне рождения. На его руки, которые держали мои руки на нашей свадьбе.
— Я больше не могу.
— Что? — он нахмурился. — Что ты не можешь?
— Жить так. С твоей мамой.
— Марин...
— Дай мне закончить.
Он кивнул.
— Я... — я запнулась. Слова, которые я собирала семь лет, застряли в горле. — Я не могу больше. Понимаешь? Каждый день. Каждый день я просыпаюсь и думаю: она уже встала? Она вышла на кухню? Она уже... уже начала?
— Что начала?
— Начать управлять. Начинать указывать. Начинать... — я замолчала. — Каждый день, Дима. Каждый божий день. Она встаёт в семь утра и идёт на кухню. Готовит завтрак. Для нас. Для тебя. Я выхожу — а она уже там. Смотрит на меня. И я... я чувствую себя гостьей. В своей собственной квартире.
— Она же готовит для нас...
— Я не прошу её готовить! — голос повысился. Я сама не заметила. — Я не прошу её ничего! Я хочу... я хочу проснуться утром и выйти на кухню в халате. Без бюстгальтера. Без макияжа. Без... без ощущения, что я должна быть «правильной»! Понимаешь? Я хочу быть собой в своём доме!
— Марин...
— А я не могу. Потому что она всегда там. Она всегда смотрит. Она всегда... — я замолчала. Сглотнула ком в горле. — Она всегда рядом.
— Но она одна, — его голос был тихим. — Она же одна, Марин. Отец умер. Ей больше не с кем...
— Я знаю! — я almost крикнула. — Я знаю, что она одна! Я понимаю! Но... — я замолчала. Слезы подступили к горлу. — Но я тоже одна. Понимаешь? В этой квартире. Рядом с тобой. Я тоже одна.
Он смотрел на меня. Не понимая.
— О чём ты?
— О том, — я выдохнула, — что ты... ты всегда на её стороне. Всегда. Когда она выбрасывает мои вещи — ты говоришь «ну, она же старается». Когда она переставляет мебель — ты говоришь «ну, может, и правда лучше так». Когда она приходит без звонка — ты говоришь «ну, она же мама, она волнуется». Ты всегда находишь оправдания. Для неё. Всегда.
— Потому что она моя мама!
— А я — твоя жена!
Тишина.
Десять секунд. Пятнадцать.
Только гудение холодильника. Только капающий кран — раз в три секунды. Только далёкая сирена за окном.
— Марин, — его голос дрогнул. — Пожалуйста. Давай не будем... давай не будем как обычно. Давай поговорим спокойно.
— Я спокойна.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты не спокойна. Ты... — он запнулся. — Ты злишься.
— Да. Я злюсь. Семь лет злюсь.
— Почему ты мне раньше не говорила?
Я расхохоталась.
— Семь лет, Дима. Семь лет я тебе говорю. Каждый раз. Ты... ты просто не слышишь.
— Я слышу!
— Нет. — Я встала. — Ты слышишь, но не слушаешь. Это разные вещи.
Я отошла к окну. Стекло было холодным — батареи работали через раз, как всегда. Холод стекла на лбу — единственное, что держало меня в реальности.
— Что ты предлагаешь? — его голос был тихим. Почти жалким.
— Я не знаю, — я не оборачивалась. — Я не знаю, что предлагать. Я просто... я не могу больше так жить. Понимаешь? Каждый день — это стресс. Каждый день я прихожу домой и думаю: что она сегодня сделала? Что она сегодня сказала? Каждый день — это... это битва. За собственную квартиру. За собственное пространство. За собственную жизнь.
— Может, нам... — он запнулся. — Может, нам стоит... ну, пожить отдельно? На время? Пока она... пока она не...
— Не что? Не придёт в себя? Не найдёт себе место? Не поймёт, что я — не враг?
— Марин...
— Она никогда не поймёт, — я обернулась. — Потому что для неё я —永远是 чужая. Понимаешь? Я — та, кто забрал её сына. Я — та, кто увела её мальчика. Я — та, кто... кто занимает её место.
— Это не так...
— Это именно так! — я almost крикнула. — Ты сам это знаешь! Ты сам видишь! Каждый раз, когда я рядом с тобой, она смотрит на меня как на врага. Как на захватчика. Как на... на чужака.
Он молчал.
— Я устала, — я села обратно в кресло. Усталость накатила волной. — Я так устала, Дима. Я больше не могу.
— Тогда... — он сглотнул. — Тогда что ты хочешь?
Я молчала.
Чего я хочу?
Я сама не знала. Вернее, знала, но это было... это было невозможно. Это было... это было конец.
— Я хочу, — я говорила медленно, подбирая слова, — чтобы она не жила с нами. Чтобы у неё были свои... свои границы. Своя жизнь. Своё пространство. Как у меня.
— Но она одна...
— Она не одна! — я almost выкрикнула. — У неё есть подруги! У неё есть тётя Зина! У неё есть... у неё есть пенсия, у неё есть квартира в центре, которую она сдаёт! У неё есть всё! Ей не нужно жить с нами!
— Но квартира далеко...
— Пятьдесят минут на метро! Пятьдесят минут — это не далеко! Это... это нормально!
Он молчал.
— Дима. — Я наклонилась к нему. — Пожалуйста. Пожалуйста, услышь меня. Услышь, что я говорю. Я... я прошу не многого. Я прошу... просто нормальную жизнь. С тобой. Без неё. Хотя бы иногда. Хотя бы иногда — просто мы.
— А как же... — он запнулся. — Как же я? Как же наши отношения? Если она не будет жить с нами, как я буду... как я буду с ней видеться?
— Каждый день! Каждый день можешь ездить к ней! Я не запрещаю! Просто... просто не здесь. Не в моей квартире. Не в нашем общем... — я запнулась. — Не в нашем доме.
— Но это и её дом тоже...
— Это не её дом! — я встала. — Это моя квартира, Дима! Моя! Я купила её до свадьбы! Я платила ипотеку! На мои деньги! Это... это моя собственность!
Он смотрел на меня. На его лице — что-то новое. Что-то, чего я раньше не видела.
— Ты... — он медленно встал. — Ты сейчас говоришь... ты сейчас говоришь, что это твоя квартира? А я? Я что, просто... гость?
— Нет! Я не это имею в виду!
— А что ты имеешь в виду? — его голос повысился. — Что я живу в твоей квартире? Что я... что я должен платить за квартиру, в которой живу? Что я...
— Дима, пожалуйста...
— Я плачу за коммуналку! — он almost кричал. — Я плачу за еду! Я покупаю мебель! Я... я думал, что это наш дом! Наш! А ты... ты сейчас говоришь, что это твоё? Твоё?
— Это не то...
— А что? Что?
Я молчала.
— Я... — он замолчал. Взял себя в руки. — Я не понимаю тебя, Марин. Я правда не понимаю. Ты... ты хочешь выгнать мою мать? Из нашего дома?
— Я хочу, чтобы она жила отдельно...
— Это одно и то же!
— Нет!
— Да!
Мы стояли друг напротив друга. Два человека, которые знали друг друга десять лет. Два человека, которые любили друг друга. Два человека, которые... которые больше не понимали друг друга.
— Может, — его голос был холодным, — тебе стоит... подумать. Подумать о том, что ты говоришь. Пока... пока я не вернулся.
— Куда ты?
— К маме. — Он пошёл к двери. — Поживу у неё несколько дней. Пока ты... пока ты не успокоишься.
— Дима...
Он остановился на пороге. Обернулся.
— Что?
— Пожалуйста... пожалуйста, не уходи.
— Мне нужно подумать.
Дверь хлопнула.
Я осталась одна.
---
Прошло три дня.
Три дня тишины в квартире. Три дня без её присутствия, без её голоса, без её... без неё.
И три дня без него.
Он не звонил. Не писал. Жил у матери, как сказал. «Подумать», — сказал он. «Подумать о том, что ты говоришь».
Я не знала, о чём он думал. Не знала, что она ему говорила. Не знала... не знала ничего.
В эти три дня я много думала. О нас. О нём. О себе. О ней.
Я думала о том, как всё начиналось.
---
Флешбек: восемь лет назад.
Декабрь. Мы познакомились в декабре, на дне рождения общего друга. Мне было двадцать пять, ему — двадцать семь. Он был смешной, умный, внимательный.
Он подошёл ко мне у окна, где я стояла, прячась от толпы.
— Ты чего тут одна? — спросил он.
— Смотрю на снег, — ответила я.
— Красиво?
— Да. А ты?
— Я смотрю на тебя.
Я засмеялась. Он засмеялся. Мы разговаривали до утра.
Потом были свидания. Рестораны, прогулки, разговоры. Длинные разговоры о работе, о семье, о мечтах. Он рассказывал о маме — о том, как она одна, как отец много работает, как она «очень переживает за него».
— Она хорошая, — говорил он. — Просто... ну, ты понимаешь. Мамы.
Я понимала. У меня тоже была мама.
Потом — год спустя — я познакомился с ней.
---
Флешбек: семь лет назад.
Первая встреча. Мы поехали к ним в гости, в старую хрущёвку на Уралмаше. Она открыла дверь и... посмотрела на меня. Так, как смотрят на что-то... нежелательное.
— Проходите, — она улыбнулась. Натянуто. — Проходите, раздевайтесь.
Я прошла. Огляделась. Квартира была заставлена мебелью — старой, советской, с коврами на стенах. Пахло... старыми вещами. Пылью. Одиночеством.
— Мама, — он обнял её, — это Марина. Ну, которую я тебе рассказывал.
— Да, — она кивнула. — Рассказывал.
Она не сказала «очень приятно». Не сказала «проходите, садитесь». Она просто... кивнула.
Потом, за столом, она спрашивала меня о работе. О семье. О планах. Каждый вопрос — как маленький допрос. Каждый ответ — как на экзамене.
— А где вы живёте сейчас? — спросила она.
— Снимаю квартиру, — ответила я.
— Одна?
— Нет, с подругой.
— Понятно.
Она кивнула. Больше ничего не спросила.
Перед уходом она отозвала меня в сторону.
— Марина, — её голос был тихим. — Вы... вы серьёзно относитесь к моему сыну?
— Да, — сказала я. — Мы любим друг друга.
— Понятно.
Она кивнула. Посмотрела на меня — долго, пристально.
— Он хороший мальчик, — сказала она наконец. — Он... он всё для меня. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Хорошо.
Она улыбнулась. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Но улыбка не касалась глаз.
---
Я вернулась в настоящее.
Запах чак-чака из соседней квартиры. Вечер. Тишина в коридоре.
Я сидела на кухне и смотрела на её кастрюлю, на её банки со специями, на её полотенца. Всё было на месте. Всё было так, как она оставила.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Дмитрия.
«Мама вернулась. Завтра в шесть. Встреть её, ладно?»
Я смотрела на экран. На эти буквы. На имя «мама», написанное с маленькой буквы.
И что-то щёлкнуло внутри.
Не сломалось — именно щёлкнуло.
Как выключатель света.
Как переключатель режима.
Просто — щёлк.
И мир стал другим.
---
Я встала.
Прошла в прихожую.
Открыла шкаф. Достала чемодан. Тот самый, который купила десять лет назад, для путешествий. Для нас.
Расстегнула молнию.
Открыла.
Начала складывать вещи.
Нижнее бельё. Футболки. Джинсы. Документы. Зарядки.
Методично. Медленно. Под их взглядами — хотя никого не было рядом.
Застегнула чемодан.
Подняла его.
Тяжёлый. Но подъёмный.
Прошла в коридор.
Надела куртку. Обулась. Взяла сумку.
Ключи оставила на тумбочке.
Звякнули — как пощёчина.
Открыла дверь.
Вышла.
Закрыла за собой.
Тихо.
Без хлопка.
---
На лестничной клетке было темно. Только свет из двери — нашей, моей, бывшей — падал на ступени.
Я стояла. Чемодан в руке. Ключи в кармане.
Тишина.
Сомнения — пять коротких фраз:
«А вдруг я не права?»
«Может, надо было ещё раз попытаться?»
«Другие же терпят. Живут годами. Почему я не могу?»
«Вдруг он изменится? Вдруг на этот раз по-настоящему?»
«Может, я слишком эгоистична? Слишком требовательная?»
Я посмотрела на телефон. Ноль звонков от него.
Вспомнила, как она выбросила мою чашку. В третий раз.
Услышала её голос за дверью: «Вот видишь, я говорила...»
Увидела свои руки. Дрожащие. Измученные.
Вспомнила свой смех. Когда последний раз смеялась?
«Нет.
Я сделала всё, что могла.
Больше — не могу.
Больше — не буду.»
---
Три месяца спустя.
Я сидела на балконе своей новой квартиры. Однушка в Железнодорожном районе. Сорок квадратных метров. Окна на восток — солнце по утрам.
Внизу, на улице, гудел город. Машины, люди, жизнь.
Я пила кофе из новой чашки. Белой, с синими цветами. Без надписи «Лучшая».
Рядом, на подоконнике, стоял кактус. Единственное растение, которое я завела. Потому что я не умела ухаживать за цветами. Потому что она — всегда умела.
Я больше не думала о ней. Почти.
Иногда, по ночам, я вспоминала её борщ. Тот самый, наваристый, с говядиной. Я признавала — она хорошо готовила. Правда хорошо.
Но я больше не ела его.
Телефон завибрировал.
Сообщение от подруги: «Ты как?»
Я улыбнулась. Набрала ответ: «Хорошо. Всё хорошо.»
Это была правда.
Я повесила те шторы обратно.
Те самые, синие, с белым узором.
Она говорила — безвкусные.
Он молчал.
Смотрю на них каждое утро.
Солнце проходит через ткань.
Синее.
Красивое.
И думаю:
Дом — это не тот, кто в нём живёт.
Дом — это где твои шторы.
Где никто не скажет, что они не те.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #екатеринбург #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье