Сумрак в квартире был особенным, густым и тихим, будто пропитанным сном. В прихожей слабо мигал синий огонёк зарядного устройства, на кухне тикали старые часы-ходики, доставшиеся от прадеда. Егор, прижавшись ухом к прохладной двери своей комнаты, затаив дыхание, слушал. Сердце стучало где-то в горле, громко, предательски, и ему казалось, что этот стук обязательно услышат за стеной.
За стеной, в гостиной, разговаривала его мачеха, Алина Викторовна. Не с папой, который был в очередной командировке, а с кем-то по телефону. Голос её, обычно ровный, холодноватый и деловитый, сейчас звучал иначе — сдавленно, нервно, срываясь на шёпот в самые важные, как почувствовал Егор, моменты.
Он не собирался подслушивать. Совсем нет. Он просто вышел ночью в туалет, а когда возвращался, увидел полоску света из-под двери гостиной и услышал своё имя. И замер. Имя прозвучало неласково, с каким-то тяжёлым вздохом.
«… с Егором совсем беда… сил моих больше нет…»
Мальчик прилип к стене, сделавшись маленьким и невидимым, как учил его герой из любимой книжки про шпионов. Ноги в пижамных штанах с зайцами застыли, стало холодно.
«… понимаю, что обещала… но он же меня совсем не принимает! Молчит, как партизан, взглядом буравит… Словно я виновата…»
Виновата. В том, что его родная мама, светлая и пахнущая ванилью и травами, умерла два года назад от стремительной болезни. В том, что папа, сражённый горем, через год привёл в дом эту женщину — стройную, всегда идеально одетую, с гладкими каштановыми волосами и умными, но какими-то неживыми глазами. Алина Викторовна не была злой. Она была… правильной. Всё в доме должно было быть по правилам: уроки сделаны к семи, руки вымыты перед едой, игрушки убраны в ящики. Никаких шумных игр, никаких рисушек на холодильнике, никаких объятий без повода. Она была как красивая, но очень строгая учительница, которая поселилась с ними навсегда.
Егор её боялся. И не любил. И молчал, потому что слова застревали в горле комом, когда она смотрела на него своим оценивающим взглядом.
А сейчас её голос в соседней комнате звучал всё отчаяннее.
«… да, я пробовала… и книги читала, и к психологу водила… Никакого результата! Он живёт в своём мире, а я в своём… Павел вечно в разъездах, один на один с этим… с этим молчаливым укором…»
Пауза. Потом шёпот, от которого у Егорa по спине побежали мурашки:
«… может, правда, на время… в какой-нибудь… ну, хороший интернат или специализированный пансион… чтобы профессионалы…»
Интернат. Пансион. Эти слова, как ледяные осколки, вонзились в его сознание. Он слышал о них в школе, от ребят, у которых «нет семьи». Это значит — казармы, общие спальни, чужие тёти, никакой бабушки, никакого папы, никакой своей комнаты с плакатом про космос.
«… я понимаю, что он ребёнок, что trauma… но я тоже человек! Я сломаюсь! Лучше уж сейчас… да, договорились… после выходных начнём оформлять…»
После выходных. Значит, осталось всего ничего. Два дня.
В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Егор оттолкнулся от стены и, не помня себя, побежал обратно в свою комнату. Он захлопнул дверь, вскочил в кровать и натянул одеяло с головой. Под одеялом пахло безопасностью и мамой, но сейчас этот запах не помогал. Тело била мелкая дрожь. «Интернат… оформлять… после выходных…»
Они хотят от него избавиться. Сдать, как ненужную вещь. Мачеха не выдержала его. И папа… папа, наверное, согласился. Он же всегда слушает Алину Викторовну, говорит, что она умная и всё знает, как правильно.
Отчаяние, острое и дикое, подступило к горлу. Куда бежать? Кому рассказать? Мысль, яркая и чёткая, как вспышка молнии, осветила темноту под одеялом: бабушка. Бабушка Таня, мамина мама. Она живёт на другом конце города, в старом районе с деревянными домами и большими садами. Она всегда пахнет пирогами, яблоками и добротой. Она единственная, кто обнимала его так же крепко, как мама. Она называла его «зайчик мой затравленный» и шептала, глядя на Алину Викторовну: «Терпи, внучек, всё наладится». Но сейчас терпеть было нельзя. После выходных его заберут.
Нужно бежать. Сейчас. Пока все спят.
Он вылез из-под одеяла. Дрожащими руками натянул поверх пижамы свой старый спортивный костюм, нашёл под кроватью рюкзачок. Сунул туда самое важное: фотографию с мамой, плюшевого медвежонка с оторванным ухом (подарок бабушки), карманный фонарик, бутылку с водой и пачку печенья, припрятанную на чёрный день. На ноги — тёплые носки и тапочки. В тапочках бежать неудобно, но кроссовки стояли в прихожей, рядом с комнатой мачехи.
Он приоткрыл дверь. В квартире царила тишина. Свет в гостиной погас. Алина Викторовна, видимо, уже легла. Егор, крадучись, как индеец, проскользнул в прихожую. Ключи висели на крючке. Он осторожно снял их, боясь звякнуть. Дверь открывалась с привычным щелчком. Он выскользнул на лестничную площадку, задержал дверь, чтобы та не захлопнулась с грохотом, и оказался в прохладном, пахнущем бетоном и мусоропроводом пространстве подъезда.
Побег начался.
Ночь встретила его влажным, колючим ветром и редкими фонарями, бросавшими на асфальт жёлтые, дрожащие круги. Город спал. Егор бежал. Сначала просто вперёд, от дома, потом свернул на знакомую улицу, ведущую к старому мосту. Тапочки шлёпали по мокрому асфальту, спортивный костюм плохо защищал от пронизывающего ветра. Рюкзак бил по спине. Но он не чувствовал ни усталости, ни холода. В голове стучала одна мысль: «Только бы успеть. Только бы добраться до бабушки. Она не отдаст. Она спрячет.»
«Только бы успеть… только бы успеть…» — шептал он на ходу, и это шептание сливалось со звуком его дыхания и шлёпаньем тапочек.
Он бежал мимо тёмных витрин магазинов, мимо подъездов, где за стеклянными дверьми горели синие огоньки домофонов, мимо редких машин, проносившихся с шипением по мокрой дороге. Страх гнал его вперёд. Страх, что из-за угла появится полицейская машина, что его поймают и сразу отвезут в тот самый интернат. Страх, что дома уже хватились, подняли тревогу.
Перебежав мост, он свернул в сеть узких, кривых улочек старого города. Здесь было ещё темнее, фонари стояли редко. Его фонарик выхватывал из мрака облупленные фасады, покосившиеся заборы, спящих котов на крыльцах. Один раз на него зарычала собака за высоким забором, и он, вскрикнув, прибавил шагу, пока сердце не начало колотиться так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.
Он свернул не туда. Заблудился. Паника, холодная и липкая, схватила его за горло. Он остановился посреди незнакомого перекрёстка, озираясь. Слёзы, которых он не позволял себе всё это время, подступили к глазам. Он был маленьким, потерянным, в пижаме посреди огромного, чужого, спящего города. «Бабушка…» — всхлипнул он.
И тут он увидел знакомый флюгер на крыше — железного петушка, который когда-то, в светлое время, мама показывала ему, говоря: «Видишь, Егорушка, это уже бабушкин район!» Петушок был далеко, но он был маяком.
Собрав всю волю, Егор побежал на огонёк окна в том же направлении, что и флюгер. Через десять минут тяжёлого бега по разбитым тротуарам он выбежал на знакомую улицу — Тенистую. Здесь пахло дымом из печных труб и опавшими листьями. И вот он, забор, покрашенный в голубую краску. И калитка, которая всегда скрипела.
Он толкнул калитку. Скрип разорвал ночную тишину, показавшуюся ему оглушительной. В доме, тёмном и затихшем, на втором этаже замигал, потом загорелся свет. Егор, добежав до крыльца, из последних сил стал колотить в дверь кулачком.
— Ба-а-абушка! — закричал он, и в голосе его была вся накопившаяся боль и страх. — Бабушка, открой! Это я, Егор!
Послышались шаги, торопливые, спотыкающиеся. Щёлкнули замки. Дверь распахнулась, и на пороге, в растерзанном халате, с седыми волосами, торчащими в разные стороны, возникла бабушка Татьяна. Лицо её было бледным от испуга, но, увидев внука, исказилось ужасом.
— Егорушка! Боже мой, что случилось? Ты один? В такой час? Да ты продрог, родной!
Она втянула его в дом, в теплоту, пахнущую яблоками и лавандой, обняла так крепко, что у него перехватило дыхание. И тут он разрыдался. Всё, что копилось месяцами — тоска по маме, страх перед мачехой, ужас от услышанного — вырвалось наружу бурным, неконтролируемым потоком.
— О-о-ни… они меня х-хотят в интернат с-сдать! — выговаривал он сквозь рыдания. — Мачеха… я слышал… она по телефону говорила… после выходных оформлять! Я не хочу в интернат! Я не хочу! Спрячь меня, бабушка, пожалуйста!
Бабушка Татьяна слушала, качая его на руках, как маленького, и лицо её становилось всё суровее и строже. Глаза, обычно добрые и весёлые, сузились и загорелись каким-то незнакомым, стальным огнём.
— Тише, тише, зайчик мой. Всё, всё поняла. Никуда тебя не отдадут. Никто. Слышишь? Никто. Сейчас всё будет хорошо.
Она укутала его в огромный, вязаный плед, усадила на кухне, налила горячего сладкого чаю с малиновым вареньем. Пока он дрожащими руками пил, согреваясь, бабушка взяла свой старый, потрескавшийся кнопочный телефон и набрала номер. Не папы. Алины Викторовны.
— Алло, Алина? Это Татьяна. — Голос у бабушки был твёрдым, как гранит. — У меня Егор. Да, здесь. В пижаме и тапочках. Прибежал. Потому что, дорогая моя, он случайно услышал твой ночной разговор и решил, что вы с Павлом хотите отдать его в интернат. Да-да, именно так он всё понял. И поэтому бежал ко мне через полгорода ночью. Прекрасно. Ясно. Ждите. Мы сейчас приедем. И будем разговаривать. Всем вместе. И Павла поднимите, пусть срочно звонит, где бы он ни был.
Она положила трубку и подошла к Егору.
— Всё, внучек. Никакой паники. Сейчас папа и Алина приедут сюда. И мы всё выясним. Но чтобы ты меня понял: никто и никогда не отдаст тебя ни в какой интернат. Это я тебе как бабушка и как… как человек, который тебя любит больше жизни, говорю.
Через сорок минут на улице резко затормозила машина. В дом ворвались папа, бледный, с растрёпанными волосами, и Алина Викторовна. Лицо у неё было заплаканным, но не от злости, а от какого-то другого, странного чувства. Увидев Егора, живым-здоровым, закутанным в плед, папа простонал и бросился к нему, схватив в охапку.
— Сынок! Господи, мы с ума сошли! Весь город обыскали! Думали, всё самое страшное! Как ты мог? Почему?
— Он испугался, Павел, — холодно сказала бабушка. — Он услышал разговор Алины и решил, что его отказываются. Так что, дорогие мои, садитесь и объясняйте. Объясняйте нам обоим.
Алина Викторовна опустилась на стул. Она смотрела на Егора, и в её глазах, всегда таких сдержанных, была настоящая, непритворная боль.
— Егор… я… я не говорила о том, чтобы тебя отдать. Ты неправильно понял.
— Я всё слышал! — выкрикнул мальчик, прижимаясь к отцу. — «Интернат», «пансион», «оформлять после выходных»!
Алина Викторовна закрыла глаза, потом снова открыла их.
— Я говорила не о тебе, Егор. Я говорила о себе.
В кухне повисла гробовая тишина. Даже часы перестали тикать.
— О… о себе? — невероятно прошептал Егор.
— Да, — твёрдо сказала она. — Я звонила своей сестре, психотерапевту. Я говорила, что у меня кризис. Что я не справляюсь. Не с тобой, а с ситуацией. С тем, что я вошла в эту семью, когда все были ранены. С тем, что я пытаюсь быть идеальной мачехой по учебнику, а получается… холодная и чужая тётя. Я говорила, что, может, мне на время уехать… в какой-нибудь реабилитационный центр, в санаторий-пансион для взрослых, чтобы разобраться в себе, научиться быть не менеджером по семейной жизни, а просто… человеком, который может дарить тепло. Чтобы не сломаться. Потому что я видела, как ты на меня смотришь. И мне было больно. И я чувствовала себя ужасной, потому что не могла достучаться до тебя. Но я ни на секунду не думала от тебя избавиться. Никогда.
Она выдохнула и посмотрела прямо на него.
— Ты мне нужен, Егор. Этот дом без тебя для меня пустой. Я просто… я не знала, как тебе это показать. Я боялась. Как и ты.
Егор сидел, оглушённый. Его мир, который час назад рухнул, теперь с грохотом собирался обратно, но уже в другой, невероятной конфигурации. Мачеха… хотела уехать не потому, что он был плохим, а потому, что ей было плохо. Она чувствовала ту же боль, что и он. Она боялась его так же, как он боялся её.
— Но… но «после выходных оформлять»… — пробормотал он.
— Мы с сестрой договорились, что в понедельник я начну оформлять документы на отпуск за свой счёт и поищу подходящую программу, — тихо сказала Алина. — Не навсегда. На месяц, может, два. Чтобы отдохнуть, подумать, может, съездить к специалистам. Чтобы вернуться… другой. Лучшей. Для тебя. Для папы. Для себя.
Папа, который всё это время молча слушал, обнимая сына, наконец заговорил. Голос его был хриплым от переживаний.
— Я ничего об этом не знал, сынок. Честное слово. Алина говорила, что у неё проблемы на работе, стресс. А оказывается… — он посмотрел на жену с новой, пронзительной нежностью и виной. — Оказывается, мы все тут друг от друга закрылись. Я — в работе, ты — в своём горе, Алина — в своих попытках всё сделать правильно. И никто не говорил по-настоящему.
Бабушка Татьяна кивнула, наливая всем по новой кружке чая.
— Вот и докопались до сути. Страх порождает страх. Молчание — стену. Ребёнок, услышав полфразы, нарисует себе такую картину, что взрослому и в кошмаре не приснится. А взрослый, боясь показаться слабым, загонит себя в такой угол, что только и остаётся — бежать. В пансион ли, через полгорода ли в тапочках.
Она подошла к Егору, присела перед ним.
— Ты понял теперь, внучек? Никто тебя не хотел бросать. Просто все были очень несчастны и очень одиноки. Каждый по-своему.
Егор смотрел то на бабушку, то на отца, то на Алину Викторовну. Точнее, на Алину. Просто Алину. Её лицо теперь казалось ему не холодным, а уставшим и печальным. И в её глазах он увидел то, чего раньше не замечал — неуверенность и желание быть принятой.
— Я… я думал, ты меня ненавидишь, — тихо сказал он ей.
— Я думала, ты меня ненавидишь, — так же тихо ответила она. — И от этого мне было ещё хуже. Потому что я хотела, чтобы мы были семьёй. Но не знала, как.
Папа вздохнул и обнял их обоих — и сына, и жену.
— Значит, будем учиться. Всем вместе. И первое правило — говорить. Даже если страшно. Даже если неправильно. Ладно?
Той ночью Егор не вернулся домой. Он остался у бабушки, в своей старой комнатке под крышей, где пахло сеном и старыми книгами. Но наутро приехали папа и Алина. Они приехали не за ним, чтобы забрать. Они приехали к нему и бабушке в гости. Привезли свежих булок и сока. Алина, без привычного строгого костюма, в джинсах и простом свитере, казалась другой. Она помогла бабушке накрыть на стол, и они разговаривали о чём-то простом — о погоде, о яблоках в саду.
Потом Алина подсела к Егору, который рассматривал старый фотоальбом.
— Знаешь, — сказала она негромко, — я в детстве тоже коллекционировала камни. Как ты. У меня до сих пор где-то лежит коробка с ними. Хочешь, покажу, когда вернёмся?
Он кивнул. Не потому что надо, а потому что захотелось.
— А ещё, — добавила она, помедлив, — если не хочешь, можешь не называть меня мамой. Можно просто Алина. Или тётя Лина. Как тебе удобнее. Главное, чтобы тебе было хорошо.
Это был самый важный шаг. Шаг навстречу без требований.
Отъезд Алины в «пансион» так и не состоялся. Вернее, состоялся, но по-другому. Она взяла отпуск, но вместо санатория они всей семьёй, по совету бабушки Тани, поехали на неделю в маленький домик в лесу. Без телевизора, без интернета. Там они ходили за грибами, ловили рыбу (правда, поймали только одного маленького окунька), вечерами играли в настольные игры и разговаривали у костра. Говорили о маме, о том, как всем было тяжело, о страхах и надеждах.
Егор увидел, что Алина умеет смеяться громко и заразительно, когда папа упустил сковороду в ручей. Что она знает миллион историй про звёзды. Что её руки, которые он считал холодными, на самом деле очень тёплые, когда она поправляла ему шапку.
Стена между ними не рухнула в один миг. Но в ней появилась дверца. Небольшая, но настоящая. Они начали стучаться друг к другу и открывать.
Прошло время. Алина так и осталась «тётей Линой». Но это слово звучало теперь тепло и по-домашнему. Она помогала ему с уроками (оказалось, она блестяще знает математику), он показывал ей свои коллекции и рисунки. Иногда они молчали, но это молчание уже не было враждебным — оно было общим, уютным.
А бабушка Татьяна стала чаще бывать у них в гостях. Она привозила пироги и свою мудрость, которая заключалась в простых вещах: «Любовь — это не чувство, а действие. Иногда самое важное действие — это просто быть рядом и не мешать друг другу дышать».
И Егор понял, что его ночной побег, полный ужаса и отчаяния, на самом деле был бегством не *от* чего-то, а *к* чему-то. К правде. К разговору. К своей странной, неидеальной, но теперь по-настоящему живой и настоящей семье, где у каждого нашлось своё место и где больше никто не боялся сказать: «Мне страшно» или «Мне нужна помощь». И ключом к этой двери оказался не железный ключ от бабушкиной калитки, а то самое, выстраданное и выбеганное по темным улицам признание: «Только бы успеть…» Успеть понять. Успеть услышать. Успеть простить.