Дверь в кабинет профессора Трезвого Ивана Васильевича всегда приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь проскальзывал томный запах старой бумаги, воска для дерева и чего-то неуловимого, что он называл (и, кажется, действительно мог улавливать) «ароматом прошедших столетий, законсервированных в спирту».
Но на этот раз воздух был иным.
В нём висела едкая, жирная и при этом поразительно чистая нота дыма — не древесного, а какого-то животного, сухого, будто жгли шерсть и кости на бескрайнем степном ветру.
— Входи, входи, не топчись! — раздался из глубины знакомый голос, в котором смешались басок лектора и скрип тележных колёс. — Ты как раз вовремя. Я только что вернул к жизни дух хана Хубилая.
Я вошёл. Кабинет, обычно напоминавший дисциплинированный лабиринт из книжных башен и глобусов, пребывал в состоянии приятного хаоса, словно в строгую библиотеку ворвался ветер с монгольских плоскогорий. На огромном дубовом столе, оттеснив в сторону трактаты по алхимии и атласы звёздного неба, стоял… чан. Нет, не чан. Это была низкая, широкая, слегка обугленная по краям деревянная кадка. Рядом лежала длинная, изогнутая, словно кость, палка, а на стуле безмятежно покоилась потрёпанная бурдючная фляга из кожи, от которой и исходил тот самый дымчатый дух степи.
Сам профессор, облачённый в свой неизменный бархатный халат с вышитыми драконами (сегодня они были какие-то особенно хищные), возился у полок. Он не повернулся, лишь махнул рукой в мою сторону.
— Снимай пальто и присаживайся к источнику всех цивилизаций
Центральной Азии. К молоку. Вернее, к тому, во что оно имеет мужество превращаться в руках человека, чьё небо — бесконечный потолок, а дом можно увязать за спиной верблюда.
Я послушно сел. Иван Васильевич наконец обернулся. В одной руке он держал две небольшие пиалы из тёмного дерева, в другой — серебряный ковшик. Его глаза, обычно подёрнутые дымкой иронии, сегодня сияли чистым, почти мальчишеским азартом.
— Ты знаешь, что все великие империи кочевников выросли не на хлебе, а на кислом молоке? — начал он, не дожидаясь вопросов. — Чингисхан покорял вселенную, сидя в седле и имея за пазухой сушёный творог и кумыс. Армия, не требующая обозов с провиантом — вот истинное оружие массового поражения древности. Но мы сегодня не о стратегии. Мы о философии. А философия кочевника проста: всё, что даёт небо и твои животные, — священно. И всё это надо уметь сохранить. Отсюда и начинается наша сегодняшняя история — история борьбы с прокисшим молоком, обернувшейся триумфом вкуса.
Он ловко окунул ковшик в кадку и извлёк оттуда мутноватую белую жидкость, бережно перелив её в пиалы.
— Кумыс. Кобылье молоко, сброженное в вот таком кожаном или деревянном сосуде. Взбитое вот этой самой «пьюшкой» — он кивнул на изогнутую палку — для насыщения кислородом. Напиток жизни, солнца и свободы.
Пробуй.
На вкус это было… неожиданно. Пена на поверхности лопалась, и лёгкая шипучка щекотала язык. Кислинка, напоминающая кавказский айран, но более дикая, с едва уловимым оттенком трав и того самого дымного привкуса. Алкоголя почти не чувствовалось, лишь лёгкое, согревающее покалывание.
— Слабенько, да? — усмехнулся профессор, причмокивая. — Всего-то полтора градуса. Но в этом и гений. Его можно пить литрами в жару, утолять голод, лечить чахотку и не терять при этом головы, необходимой для управления конём и, как следствие, империей. Кочевник пьянеет от простора, а не от перегара. Но, — он поднял палец, и драконы на халате зашевелились, — душа человека тоскует по высшим материям. Или высшим градусам. И вот тут на сцену выходит она. Айраг.
Он потянулся к бурдюку, откупорил его, и воздух мгновенно наполнился концентрированной, густой кисломолочной мощью.
— Айраг — это уже не кобылье, а верблюжье молоко. И процесс иной. Его не взбивают. Его сбраживают. Долго. Иногда месяцами. Получается напиток покрепче, до трёх-четырёх градусов, гуще, терпче. Напиток для долгих вечеров в юрте, для разговоров под вой ветра. Но и это ещё не предел.
Иван Васильевич встал, его тень, похожая на древнего шамана, заплясала на стенах, уставленных книгами. Он принялся расхаживать, жестикулируя, задевая полы халата за ножку стола, под которым что-то тихо звякнуло.
— Представь: зима в степи. Сорок градусов мороза. Белое безмолвие на сотни вёрст.
Айраг в бурдюке замерзает. Но не весь! Вода кристаллизуется первой, а спирт — никогда. И что же делает расчётливый монгол? Правильно. Он удаляет лёд! Оставшаяся жидкость — вот она, вершина эволюции молочного духа. Ценный, мизерный, драгоценный дистиллят. Его называли по-разному в разных уголках Великой Степи. Но самое известное имя — архи.
Он снова подошёл к столу и из-под него, словно фокусник, подтверждающий подготовленный трюк, извлёк маленький, не более ладони, графинчик из тёмного стекла. Жидкость в нём была абсолютно прозрачной.
— Это уже не напиток. Это сущность. Дух степи, вымороженный и очищенный. От сорока литров молока — один литр этого дистиллята. Процесс, достойный алхимика.
Он налил мне крошечную порцию в серебряную стопочку (откуда она взялась?).
— Не нюхай. Выпей одним глотком.
Ожидалось оглушающее пойло, грубый спирт, но реальность была иной. По языку ударил чистый, острый, как лезвие, спирт, но следом, уже в глотке, развернулся шлейф удивительных вкусов: топлёное масло, орехи, парное молоко и снова тот самый вездесущий дым. Это было потрясающе. Ни сивушной тяжести дешёвого спирта, ни приторности ликёра — только чистая, холодная энергия и сложнейший букет.
— Вот так, — удовлетворённо кивнул профессор, наблюдая за моей реакцией. — Из одного только молока, солнца, мороза и времени. Без злаков, без фруктов, без сахара. Минимализм, возведённый в абсолют. Употребляют её, конечно, с умом. Часто подогретой, с добавлением того же масла или даже мускатного ореха — для тепла в прямом и переносном смысле. Закусывают… чем бог послал. Вяленым мясом (борцог), солёным чаем с молоком, руками, наконец. Но самое главное — пьют её не для забвения, а для соединения. С природой, с предками, с духом неба — Тенгри. Опьянение от архаи — особое. Оно не валит с ног, а приподнимает над землёй. Чувствуешь себя не пьяным, а… шаманом, которому приоткрылась завеса.
Он сел в кресло, и вдруг его эксцентричная энергия сменилась на философскую задумчивость.
— Мы с тобой изучали множество традиций. Шотландцы прячут свой дух в погребах, в дубовых бочках, под замком. Мексиканцы беседуют с кактусом. Грузины и абхазы давят виноград в марани, что похоже на храм. А тут… Тут всё на виду. Под открытым небом. Твой завод — это твоё стадо. Твой цех — это седло и юрта. Твоя бочка — это бурдюк из кожи. И твой напиток — это не продукт, а продолжение жизни, её цикл, от травы до звёзд. Это не крепкий алкоголь в нашем понимании. Это скорее… жидкая форма кочевого сознания. Практичная, суровая, но бесконечно поэтичная.
Он помолчал, глядя на дымящийся бурдюк.
— Они не пьют, чтобы забыться. Они пьют, чтобы помнить. Кто они. Откуда. И что их дом — вся степь. Это, друг мой, не культура употребления. Это культура бытия, перегнанная в спирт.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Я молчал. В моей голове медленно рассеивался туман, в котором привычный мир водки и вина казался таким оседлым, привязанным к земле. «Дом — вся степь» — эта мысль кружилась, как всадник, оставляя за собой шлейф из запаха дыма, парного молока и бескрайнего ветра.
Профессор Трезвый Иван Васильевич, кажется, прочитал мои мысли. Он подмигнул, налил себе ещё немного архаи в пиалу, подогрел её над свечой, бросив внутрь щепотку чего-то тёмного.
— Чтобы понять море, — сказал он, — не обязательно тонуть. Достаточно однажды попробовать его на вкук. И почувствовать соль на губах. Наше сегодняшнее море — из молока. И оно бесконечно. Так что выпьем за бесконечность, которая умещается в кожаном бурдюке. И за вопросы, на которые нет окончательных ответов. В них-то и кроется вся прелесть.
И мы выпили. А за окном, в сыром питерском вечере, на миг показалось, что промозглый туман вот-вот расступится, открывая то самое бескрайнее, усыпанное звёздами монгольское небо, аромат которого был теперь зашит в кожу бурдюка и в память навсегда.
Подписывайтесь на канал " Свиток семи дней" в Дзен
Ну что, дух степи зашевелился? Не держи его в себе — отпусти в народ! Жми «палец вверх», делись с табуном друзей и обсудим в комментариях, на чём ещё кочевали великие империи (подсказка: не на минералке).