— А вы хотите, чтоб я дальше затягивала себе петлю на шее, живя с вашим сыном? Он же только и думает, как бы нализаться в стельку, — заявила я свекрови, глядя ей прямо в глаза.
Тамара Ивановна поперхнулась чаем и принялась судорожно вытирать рот салфеткой. Мы сидели на её кухне — я приехала забрать вещи Артёма, которые он оставил здесь после очередного запоя.
— Катенька, ты что такое говоришь? — наконец выдавила она. — Артём просто переживает трудный период. Работа у него нервная, стресс...
— Стресс? — я усмехнулась. — Тамара Ивановна, ваш сын уже третий месяц без работы. Стресс у него разве что от похмелья.
— Не смей так говорить о моём ребёнке!
— О ребёнке? Ему тридцать пять лет! — я повысила голос. — Он мужчина, муж, отец! А ведёт себя как безответственный подросток.
Свекровь побледнела, но я не собиралась останавливаться. Слишком долго я молчала.
— Вы знаете, что он вчера пришёл домой в шестом часу утра? Еле ноги волочил, рубаху измазал. Упал прямо в прихожей, — я сжала кулаки. — А внучка ваша любимая проснулась, вышла и увидела папу в луже собственной блевотины.
— Катя, прошу тебя...
— Машеньке восемь лет, Тамара Ивановна. Восемь! Она плакала всю ночь. Спрашивала, почему папа такой. Я что ей должна была ответить?
Свекровь отвела взгляд, разглядывая узор на клеёнке.
— Это всё временно, — пробормотала она. — Артём найдёт себя. Ему просто нужна поддержка семьи, понимание...
— Понимание? — я рассмеялась горько. — Я пять лет его понимаю! Пять лет терплю эти загулы, обещания, клятвы, что всё изменится. А что изменилось? Только хуже стало!
— Может, ты сама виновата? — вдруг выпалила Тамара Ивановна. — Может, ты его не так любишь, не так поддерживаешь?
Я застыла, не веря своим ушам.
— Вы серьёзно? Я виновата в том, что ваш сын алкоголик?
— Не называй его так!
— А как его называть? Человеком, который иногда выпивает? — я схватила со стола пакет с вещами Артёма. — Посмотрите, что здесь! Четыре бутылки водки в рюкзаке! Он их сюда притащил две недели назад, когда убегал от меня после скандала.
Тамара Ивановна молчала, уставившись в окно.
— Знаете, что самое страшное? — продолжала я тише. — Машенька начала бояться отца. Вчера, когда он протянул к ней руки, она отшатнулась. Видели бы вы его лицо...
— Хватит, — прошептала свекровь. — Хватит уже.
— Нет, не хватит! — я ударила ладонью по столу. — Вы всю жизнь его покрываете! Помните, как он в институте пил? Вы говорили — студенчество, все так делают. Помните, как его с первой работы выгнали за пьянство? Вы говорили — начальник придирается. А теперь что скажете?
— Катя, я его мать...
— А я его жена! И мать его ребёнка! — слёзы подступили к горлу. — Думаете, мне легко на него смотреть? Думаете, я не люблю его? Люблю, Тамара Ивановна. До сих пор люблю этого идиота. Но больше не могу так жить.
Повисла тяжёлая тишина. Свекровь наконец подняла на меня глаза — красные, влажные.
— Что ты хочешь сделать? — спросила она глухо.
— Уехать. К маме, в Тверь. Пока на месяц. Дать себе время подумать.
— А Артём?
— Пусть опомнится. Или окончательно спьётся — его выбор.
— Катенька, милая, — Тамара Ивановна потянулась ко мне через стол. — Не надо так. Семью нельзя бросать. Особенно когда человеку плохо.
Я отстранилась от её руки.
— Мне тоже плохо. И Машеньке плохо. Но почему-то мы не напиваемся до потери сознания.
— Поговори с ним ещё раз. Я тоже поговорю. Мы вместе...
— Нет, — твёрдо сказала я. — Разговоры кончились. Либо он идёт кодироваться, либо я подаю на развод.
Свекровь всхлипнула и закрыла лицо руками. Мне стало её жалко — несмотря ни на что, она любила сына, как только мать может любить. Но жалость не могла изменить моего решения.
— Тамара Ивановна, — мягче произнесла я. — Вы же видите, что происходит. Артём деградирует. Каждый день всё глубже падает. Если его не остановить сейчас...
— Я знаю, — глухо ответила она, не поднимая головы. — Я всё знаю. Просто не хочу в это верить.
— Вот именно. Никто не хочет. А время идёт.
Она наконец посмотрела на меня, и в её взгляде я увидела что-то новое — не защиту, не оправдание, а страх. Настоящий, глубокий страх за судьбу сына.
— Он правда так плох? — еле слышно спросила она.
— Хуже, — честно ответила я. — На прошлой неделе его чуть в полицию не забрали. Ругался с каким-то мужиком у магазина, едва до драки не дошло. Участковый только благодаря моим мольбам не составил протокол.
— Господи... — Тамара Ивановна перекрестилась. — А я-то думала... Он мне говорил, что всё нормально, что ты преувеличиваешь.
— Конечно говорил. Алкоголики всегда врут. Себе в первую очередь.
Она кивнула, и я поняла — что-то сломалось в её слепой материнской вере. Наконец-то.
— Что мне делать? — спросила свекровь, и в её голосе звучала беспомощность. — Как мне ему помочь?
— Перестаньте его жалеть, — жёстко сказала я. — Перестаньте давать деньги. Перестаньте оправдывать. Скажите правду — он спивается, и если не остановится, потеряет всё.
— Но он же обидится...
— Пусть обижается! — я не выдержала. — Вы выбираете: обиженный сын или мёртвый? Потому что так дальше продолжаться не может!
Тамара Ивановна вздрогнула от моих слов.
— Ты думаешь, всё так серьёзно?
— Знаю, — я достала телефон и показала ей фотографию. — Это Артём позавчера. Нашла его под лестницей в нашем подъезде. Пульс едва прощупывался.
Свекровь побелела как мел, глядя на экран.
— Нет... это не может быть мой Артёмушка...
— Может. Вот он, ваш Артёмушка, — я убрала телефон. — И если вы хотите видеть его живым через год, помогите мне его вытащить.
— Как? — прошептала она. — Я не знаю как.
— Для начала — хватит быть доброй мамочкой. Будьте жёсткой. Скажите, что не пустите его к себе пьяным. Что не дадите ни копейки на выпивку. Что любите его, но не будете соучастницей его самоубийства.
— Но он же...
— Придёт сюда пьяный, за деньгами, — закончила я. — Конечно, придёт. Первый раз и второй. Будет клянчить, обижаться, манипулировать. А вы стойте на своём. Иначе смысла нет.
Тамара Ивановна долго молчала, переваривая мои слова. Потом кивнула — неуверенно, но кивнула.
— Хорошо. Попробую. Но Катя... А если это не поможет?
— Значит, он сделал свой выбор, — я встала, забирая пакет. — И мы сделаем свой. Я не позволю Машеньке расти в доме с пьяницей.
— Постой, — свекровь тоже поднялась. — Когда ты уезжаешь?
— Послезавтра. Билеты уже куплены.
— А Артём знает?
— Узнает сегодня вечером. Если придёт трезвым.
— А если не придёт?
Я пожала плечами.
— Оставлю записку. Я устала ждать, когда он соизволит быть в нормальном состоянии.
Тамара Ивановна молча проводила меня до двери. На пороге она вдруг обняла меня — крепко, отчаянно.
— Спасибо, — прошептала она мне на ухо. — Спасибо, что не бросила его раньше. Спасибо, что дала столько шансов.
— Не за что, — я осторожно высвободилась. — Я ведь тоже его люблю. Просто любви мало, когда человек не хочет себе помогать.
— Я поговорю с ним, — твёрдо сказала свекровь. — Серьёзно поговорю. Обещаю.
Я кивнула и вышла. Спускаясь по лестнице, я чувствовала одновременно облегчение и тяжесть. Облегчение от того, что наконец высказала всё, что накипело. Тяжесть от того, что впереди ждал главный разговор — с Артёмом.
Дома я застала Машеньку за уроками. Дочка подняла на меня глаза — большие, карие, папины глаза.
— Мам, а папа сегодня придёт? — спросила она тихо.
— Не знаю, солнышко.
— А если придёт... он будет пьяный?
Сердце сжалось от боли. Я присела рядом и обняла дочку за плечи.
— Машенька, я хочу тебе кое-что сказать. Мы с тобой поедем к бабушке Свете. На месяц.
— Навсегда? — девочка широко раскрыла глаза.
— Нет, не навсегда. Просто погостить.
— А папа?
— Папа останется здесь. Ему нужно решить кое-какие дела.
— Какие дела? — Машенька была умной девочкой, её не обманешь полуправдой.
— Ему нужно выздороветь, — осторожно сказала я. — Понимаешь, папа болен. И ему нужно лечиться.
— От этой... от водки? — дочка наморщила носик.
— Да, от водки.
— А он будет лечиться?
— Я очень на это надеюсь.
Машенька задумалась, теребя карандаш.
— А если не будет? — наконец спросила она.
Я не сразу нашла, что ответить.
— Тогда... тогда будем решать дальше. Но я обещаю тебе, солнышко — всё будет хорошо. Так или иначе.
— Мам, а я могу папе письмо написать? — неожиданно предложила дочка. — Я хочу ему сказать, что люблю его. И чтобы он не пил больше.
У меня перехватило дыхание. Я кивнула, не доверяя своему голосу.
Машенька достала чистый лист и старательно вывела детским почерком: "Папа, я тебя люблю. Пожалуйста, не пей водку. Она плохая. Я хочу, чтобы ты был здоровый. Твоя Машенька".
— Положишь ему на стол? — попросила она, протягивая мне листок.
Я взяла письмо дрожащими руками.
— Обязательно положу.
Вечером, когда Машенька уснула, я сидела на кухне и ждала. Артём обещал прийти к семи — сейчас было половина одиннадцатого.
В одиннадцать я услышала знакомое шарканье в подъезде, потом неловкое возню с ключами. Дверь открылась, и на пороге возник Артём — красный, небритый, с мутными глазами.
— Привет, — он попытался улыбнуться. — Сорри, задержался. Костик день рождения отмечал, ну я...
— Проходи, — перебила я холодно. — Нам нужно поговорить.
Он прошаркал на кухню, тяжело опустился на стул. От него несло перегаром и табаком.
— Что ты такая хмурая? — он попытался взять меня за руку, но я отстранилась. — Ну не злись, Кать. Вот завтра выйду на работу, всё наладится...
— Завтра мы с Машей уезжаем.
Артём замер, не сразу понимая смысл сказанного.
— Куда уезжаете?
— К маме, в Тверь.
— На выходные?
— На месяц. Может, дольше.
— Это ещё почему? — он нахмурился, и в его взгляде мелькнула злость. — Я что, не имею права знать, куда моя жена с ребёнком собралась?
— Имеешь, — я положила перед ним письмо Машеньки. — Прочитай.
Он взял листок неуверенными пальцами, прищурился, читая. Лицо его постепенно менялось — от недоумения к пониманию, от понимания к боли.
— Машка это написала? — глухо спросил он.
— Да.
— Она... она меня боится?
— Боится, — подтвердила я. — И я тебя боюсь, Артём. Боюсь, что однажды ты не проснёшься. Или натворишь что-то страшное. Или...
— Да хватит уже! — он резко встал, но пошатнулся и схватился за спинку стула. — Всё, понял, виноват! Буду меньше пить!
— Нет, не меньше, — я посмотрела ему в глаза. — Вообще не пить. Совсем. Никогда.
— Ты чё, офигела? — он попытался засмеяться. — Я что, алкаш какой-то? Просто иногда с друзьями...
— Ты алкоголик, Артём. И пора это признать.
Он побледнел, сжал кулаки.
— Повтори-ка?
— Ты. Алкоголик, — медленно произнесла я. — И если не начнёшь лечиться, я подам на развод. Вот документы, можешь посмотреть.
Я положила перед ним папку с исковым заявлением. Артём схватил её, пробежал глазами по строчкам, затем швырнул на пол.
— Да пошла ты! — заорал он. — Пошла вон отсюда! Это мой дом!
— Наш дом, — спокойно возразила я, хотя внутри всё дрожало. — И в этом доме ты больше не появишься пьяным. Никогда. Понял?
— А если появлюсь? — он угрожающе шагнул ко мне. — Что ты сделаешь?
— Вызову полицию, — я не отступила. — И получу охранный ордер. Чтобы ты к нам близко не подходил.
Артём остановился, не ожидая такого ответа. Потом вдруг осел на стул и закрыл лицо руками.
— Кать... Катюша... — его плечи затряслись. — Я не хотел... я правда не хотел так...
Впервые за много лет я увидела его плачущим. Настоящие, мужские слёзы — без истерики, без пьяного раскаяния. Просто боль и отчаяние.
Я присела рядом, не прикасаясь к нему.
— Артём, я люблю тебя. Но я не могу больше смотреть, как ты себя убиваешь. И не могу позволить Машеньке видеть это.
— Что мне делать? — прошептал он сквозь слёзы. — Я и сам не знаю, как остановиться...
— Кодирование. Психолог. Группы поддержки. Всё, что поможет.
— А ты вернёшься?
— Если увижу, что ты действительно борешься. Что ты трезвый. Что можешь быть нормальным отцом и мужем.
Он поднял на меня красные, опухшие глаза.
— Ты правда готова ждать?
— Месяц, — твёрдо сказала я. — Один месяц. Это мой последний шанс тебе. Используй его или забудь о нас.
Артём кивнул, вытирая лицо рукавом.
— Хорошо. Завтра же пойду в наркологию. Закодируюсь. Обещаю.
— Завтра воскресенье. В понедельник.
— В понедельник, — согласился он. — Я всё сделаю, Кать. Клянусь дочкой.
Я встала, забирая папку с документами.
— Только не клянись, — устало попросила я. — Просто сделай. А клятвы я от тебя уже много раз слышала.
Он проводил меня взглядом до двери спальни. Перед тем как закрыть её, я обернулась.
— Артём, я правда хочу, чтобы у нас всё получилось. Чтобы ты справился.
— И я хочу, — тихо ответил он. — Больше всего на свете.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Впереди был длинный месяц неизвестности. Месяц надежды и страха. Месяц, который решит нашу судьбу.
Но хотя бы я сделала всё, что могла. Хотя бы я дала ему шанс. Последний.