Лена проснулась ровно в семь сорок три — не по будильнику, а потому что солнечный луч, пробравшийся между жалюзи, упёрся ей прямо в левый глаз. Она потянулась, ощущая приятную тяжесть сна в теле, и только тогда вспомнила, что сегодня суббота. Олег должен был дома, но его не было. Она подумала что уехал на срочную деловую встречу, тем более вечера он с кем-то обсуждал это по телефону .
Она лежала, глядя в потолок, и лениво перебирала в голове список дел на день: кофе, душ, постирать белое, ответить на три рабочих письма, которые висят уже неделю… Обычная субботняя геометрия.
А потом услышала его.
Голос Олега. Тот самый, с лёгкой хрипотцой на нижних нотах, который появляется, когда он говорит что-то интимно-доверительное. Не командный тон совещаний, не усталый «да-да-я-слушаю» по телефону, а именно тот — мягкий, чуть насмешливый, с которым он когда-то читал ей вслух «Мастера и Маргариту» на их второй или третий совместный Новый год.
Голос шёл не из прихожей. Не из кухни. Он шёл из-за стены.
Из квартиры 47-й.
Лена села на кровати так резко, что простыня соскользнула до пола. Сердце ударило один раз — сильно, как будто кто-то толкнул его ладонью изнутри. Потом ещё. И ещё.
Она не дышала почти десять секунд.
Потом встала. Босиком, на цыпочках, словно её могли услышать через две кирпичные стены и слой штукатурки. Дошла до общей стены спальни и прислонилась к ней ухом. Холодная поверхность приятно остудила щёку.
«…ну ты же понимаешь, я не могу просто взять и…» — говорил Олег.
Пауза.
Женский смех — молодой, звонкий, с лёгкой хрипотцой на конце, будто она только что курила или только что целовалась долго и жадно.
«Понимаю, — ответил женский голос. — Поэтому я и не прошу „просто взять“. Я прошу хотя бы не врать ей про „встречу в офисе“ по субботам».
Лена отшатнулась от стены, как от раскалённой плиты.
Марина. Двадцать семь лет. Живёт одна. Переехала полтора года назад. Высокая, с очень длинными тёмно-русыми волосами, которые она обычно собирает в небрежный пучок на макушке. Работает фриланс-дизайнером, иногда выходит на площадку дома в коротких шортах и олимпийке, когда выгуливает своего спаниеля. Улыбается всем соседям, но особенно тепло — Олегу. Лена это замечала. Замечала и не придавала значения. Потому что замечать такие вещи — значит уже начинать болеть ревностью.
Она вернулась к кровати, села на край и уставилась на свои босые ступни. Пальцы дрожали.
Можно было сейчас же ворваться в 47-ю. Можно было позвонить Олегу и молчать в трубку, пока он не начнёт оправдываться. Можно было разбить что-нибудь очень дорогое и громко рыдать. Можно было сделать вид, что ничего не слышала.
Вместо всего этого Лена встала, подошла к шкафу, достала тёмно-вишнёвое платье, которое надевала только на важные выходы, надела его прямо на голое тело и пошла на кухню варить кофе.
Пока вода закипала, она услышала, как хлопнула дверь 47-й. Потом шаги по лестнице — быстрые, уверенные. Олег всегда ходил так, когда был доволен собой.
Лена не подошла к окну. Она стояла у плиты и смотрела, как медленно поднимается пена в турке. Когда пена почти коснулась края, она сняла её с огня и налила кофе в свою любимую чашку с отбитой ручкой. Потом достала вторую — ту, из которой пил Олег. Налила и в неё. Поставила обе чашки на стол. Села. Стала пить маленькими глотками.
Через двадцать минут пришёл Олег.
Он вошёл, как человек, который очень старается выглядеть естественно: чуть громче обычного поздоровался, сразу пошёл мыть руки, спросил «а ты уже проснулась?» бодрым голосом.
Лена кивнула на вторую чашку.
— Я сварила тебе тоже. Пока ты… гулял.
Олег замер у раковины. Вода продолжала течь.
— Я ходил за хлебом, — сказал он, не оборачиваясь.
— За хлебом, — повторила Лена очень спокойно. — В половине девятого утра. В субботу. Когда все булочные ещё закрыты.
Он выключил воду. Медленно вытер руки полотенцем. Повернулся.
— Лен…
— Не надо, — она подняла ладонь. — Не надо сейчас ничего объяснять. Я всё слышала. Всё.
Олег смотрел на неё долго. Потом опустил взгляд на чашку.
— Сколько? — спросила она тихо.
— Четыре месяца.
Четыре. Не «пару раз». Не «случайно». Четыре месяца.
Лена кивнула, словно это была обычная информация. Погода. Курс доллара. Срок измены.
— Она красивая, — сказала Лена. Не вопрос. Утверждение.
Олег не ответил.
— Моложе меня на одиннадцать лет, — продолжила она. — У неё длинные волосы. У неё нет морщин под глазами, когда она смеётся. У неё, наверное, всегда пахнет чем-то лёгким и сладким. Верно?
— Лена…
— Я не злюсь, — вдруг сказала она и сама удивилась, что это правда. — Я просто… устала притворяться, что мы всё ещё те люди, которые встретились в 2014-м в книжном на Новом Арбате.
Олег подошёл к столу, но не сел. Стоял, опираясь ладонями о спинку стула.
— Я люблю тебя, — сказал он. Голос дрогнул только на последнем слове.
— Знаю, — ответила Лена. — Но этого уже недостаточно.
Они молчали. Очень долго.
Потом Лена встала, подошла к окну, открыла его настежь. Январский воздух ворвался в кухню — холодный, пахнущий мокрым асфальтом и дымом от чьего-то камина.
— Уходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Прямо сейчас. Возьми то, что тебе действительно нужно. Остальное я соберу и оставлю у консьержки.
— Лен, мы можем поговорить…
— Мы уже поговорили. Четыре месяца назад ты сделал выбор. Просто никто из нас тогда не произнёс это вслух.
Олег смотрел на её спину. На тонкую полоску открытой кожи между платьем и волосами. На то, как она держится за подоконник так сильно, что побелели костяшки.
— Я не хочу уходить, — сказал он наконец.
Лена повернулась. Глаза сухие. Очень ясные.
— А я не хочу больше быть той, кто ждёт, пока ты решишь, достаточно ли тебе одной женщины.
Она подошла к нему вплотную. Подняла руку и коснулась его щеки — очень нежно, как будто прощалась с чем-то живым и тёплым.
— Иди к ней. Пока она ещё верит, что ты можешь принадлежать только ей.
Олег открыл рот, но ничего не сказал. Потом медленно кивнул.
Через сорок минут он ушёл. С небольшой спортивной сумкой и ноутбуком. Дверь закрылась тихо, почти ласково.
Лена стояла посреди прихожей и слушала, как гулко стучит кровь в висках.
Потом пошла в спальню, открыла шкаф, достала коробку с его старыми свитерами — теми, что он носил ещё до свадьбы. Вытащила самый любимый — тёмно-синий, с растянутым воротом. Прижала к лицу. Пахло им. Пахло домом. Пахло прошлым.
Она не заплакала.
Вместо этого она отнесла коробку на балкон и оставила там. Пусть стоит. Пусть мёрзнет. Пусть покрывается инеем.
Потом вернулась на кухню, взяла телефон и набрала номер лучшей подруги.
— Катя, — сказала она, когда та ответила сонным голосом. — Приезжай. Привези вино. И мороженое. Много мороженого.
— Что случилось? — в голосе Кати мгновенно проснулась тревога.
Лена посмотрела на две чашки на столе. На ту, из которой пил Олег. На ту, из которой пила она.
— Я только что стала свободной, — ответила она. — И мне чертовски страшно.
Она положила трубку.
Потом подошла к стене, к той самой, общей с 47-й квартирой.
Прижалась к ней лбом.
И впервые за много лет почувствовала, что может дышать полной грудью.
За стеной было тихо.
Марина, видимо, тоже ждала.
Но Лена уже не собиралась слушать.
Она пошла в ванную, включила горячую воду, встала под душ и стояла там очень долго — пока кожа не покраснела, пока пар не заполнил всё пространство, пока слёзы всё-таки не пришли. Не от боли. От облегчения.
Когда она вышла, завернувшись в большое полотенце, на телефоне уже мигал мессенджер от Кати:
«Выезжаю. Держись, моя хорошая. Мы сегодня будем плакать, смеяться и ругать всех мужиков мира. Особенно одного».
Лена улыбнулась — впервые за утро по-настоящему.
Потом открыла окно ещё шире.
Холодный воздух ворвался в комнату.
И впервые за много лет ей не захотелось его закрыть.