Продолжение.
История Наташи не закончилась той улыбкой. Открывшееся знание, как тихая грунтовая вода, начало менять ландшафт ее души. Она больше не чувствовала себя жертвой. Она была наблюдателем. Хранителем тайны, которая ей была не нужна, но которая давала странную, почти мистическую уверенность.
Кактус на подоконнике подсобки разросся. Розовый побег превратился в полноценный отросток, и Наташа аккуратно отделила его и посадила в другой горшок, купленный в соседнем гипермаркете. Теперь у нее было два кактуса. Она дала им имена, про себя, по-английски. Старый, колючий — «Сторож» (The Keeper). Молодой, с нежным пушком — «Надежда» (Hope). Забота о них стала маленьким ритуалом, точкой отсчета в бесконечном цикле уборки.
Она стала замечать Аню, стажера из маркетингового отдела. Девушка с испуганными глазами, которая вечно засиживалась допоздна, боясь не справиться, и которую старшие коллеги загружали черной работой. Аня иногда оставалась ночевать на кожаном диване в лобби, прикрывшись пиджаком. Наташа, начинавшая свою смену в пять утра, видела ее спящей. Сначала просто проходила мимо. Потом стала оставлять на соседнем столике бумажный стаканчик со свежим кофе из автомата и круассан, завернутый в салфетку. Без слов. Просто ставила и шла дальше мыть полы.
Однажды утром Аня, уже бодрствуя, поймала ее взгляд.
— Это вы? — тихо спросила она.
Наташа кивнула, продолжая протирать лист пальмы у стойки ресепшен.
— Спасибо, — голос у Ани дрогнул. — Я… я иногда чувствую себя совсем ничтожной здесь.
Наташа остановилась, взглянула на нее. Не сквозь, а на нее. Видела себя тридцать лет назад: молодую, робкую, уверенную, что все решают бумаги, цифры и правильные слова.
— Пыль, — вдруг сказала Наташа хрипловатым от долгого молчания голосом.
— Что? — Аня не поняла.
— Самая главная вещь здесь — это пыль, — продолжила Наташа, медленно проводя тряпкой по листу. — Ее не видно, пока она не ляжет слоем. Но без нее все скрипит и ломается. И все ее считают грязью. А она просто есть. Часть мира.
Аня смотрела на нее, широко раскрыв глаза. Эта немолодая уборщица, которую все игнорировали, говорила с ней как равная. Более того — как мудрая.
— Вы… вы необыкновенная, — выдохнула девушка.
Наташа снова улыбнулась своей новой, спокойной улыбкой.
— Нет. Я просто вижу пол. А ты смотришь в потолок. От этого голова кружится.
С этого дня между ними возникло негласное молчаливое товарищество. Наташа иногда оставляла Ане записки-напоминалки на ломаном, нарочито простом русском: «В третьем конференц-зале забыли папку», «Шеф любит, когда кофе без сахара». Аня, в свою очередь, начала приносить Наташе пакетики хорошего чая и однажды подарила ей небольшую, красивую кружку с надписью «World’s Best Mom». Наташа бережно поставила ее рядом с кактусами.
Тем временем черный внедорожник больше не появлялся. Но Наташа видела того самого седеющего иностранца — его звали мистер Грэм, как она узнала из обрывков разговоров у лифта — еще пару раз. Он приходил взволнованный, хмурый. История с «контейнером номер семь», видимо, пошла наперекосяк. Однажды, проходя мимо, он уронил перчатку. Наташа подняла ее и молча протянула. Он взял, кивнул, и в его глазах промелькнуло то же смущение, что и тогда. Он что-то пробормотал по-английски: «Простите за беспокойство».
Наташа, глядя в пространство за его плечом, так же тихо и на чистом, безупречном оксфордском английском, ответила: «Не беспокойтесь. Всё пыль под ногами» (“Don’t mention it. All is dust underfoot”).
Он замер, будто его ударили током. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, маска делового человека на секунду треснула, обнажив ледяной ужас и полное непонимание. Он впился в нее взглядом, пытаясь отыскать в этом знакомом лице служанки ту самую женщину, что только что произнесла идеальную фразу. Но Наташа уже опустила глаза, взялась за ручку тележки и, мягко звякнув бутылками с моющим средством, покатила ее прочь, к служебному лифту. Она не оглядывалась. Она знала, что он смотрит ей в спину. И в этот момент она не была ни дворничихой, ни бухгалтером. Она была силой природы. Тихим, всевидящим ветром.
Больше мистер Грэм в «Аквариуме» не появлялся. Через две недели приехала новая команда менеджеров, и о старом проекте забыли.
Наступила весна. Снег на парковке растаял, обнажив прошлогодний мусор. Работа прибавилось. Но Наташа теперь работала иначе. Она не вычищала грязь — она наводила порядок в своем мире, квадраметр за квадратным метром. Она разговаривала с растениями в холле на английском, шептала старые стихи, протирая стекла. Ее молчание стало глубоким и содержательным, как вода в вазе, которую она ежедневно мыла и наполняла свежей.
Аня защитила проект и получила место в штате. В свой первый день как полноценный сотрудник она пришла в подсобку.
— Наташа Михайловна, я хочу вас кое с чем поздравить и… попрощаться.
— Ты же не уходишь? — спокойно спросила Наташа.
— Нет. Но я теперь буду работать в другом крыле, на этаже выше. Я… я буду скучать по нашему молчаливому завтраку.
Наташа посмотрела на свой подоконник. На два кактуса и кружку «World’s Best Mom». Потом взяла горшок с молодым кактусом, «Надеждой», и протянула Ане.
— Держи. Чтобы не кружилась. Он любит восточное окно и полив раз в две недели.
Аня взяла горшок, и ее глаза наполнились слезами.
— Я никогда вас не забуду.
— И не надо, — сказала Наташа. — Просто иногда смотри под ноги. Там много интересного.
Она проводила девушку взглядом и вернулась к своим ведрам. В кармане халата лежала сегодняшняя находка — красивая, чуть помятая авторучка с серебристым колпачком. Она достала ее, повертела в пальцах. Потом подошла к стене, где в рамочке висел скучный инструктаж по технике безопасности. Аккуратно сняла стекло, достала листок и на его обороте, своим мелким, четким бухгалтерским почерком, вывела: «Первый закон пыли: то, что невидимо, держит всё на себе».
Она вернула листок в рамку и повесила ее на место. Пусть висит. Может, кто-нибудь когда-нибудь увидит. А нет — так и нет.
На улице светило солнце. Лучи падали на только что вымытый пол в лобби, превращая его в зеркальное озеро. Наташа взяла метлу и пошла на парковку, подметать прошлогодний мусор и новый, весенний ветер. Она шла, прямая и неспешная. В ее синем халате, с ее ведром и метлой, была не сломленная безысходностью женщина, а хозяйка этого тихого, сияющего мира. Она знала его тайны. Она говорила на его языках. И она была совершенно свободна.