Звук её голоса перерезал тишину, как нож. Я замер с ложкой на полпути ко рту. Борщ внезапно перестал пахнуть. Смотрел на мать через стол. Она аккуратно положила свою ложку на тарелку, вытерла губы салфеткой. Спокойно. Будто только что попросила передать соль.
— Что? — выдохнул я.
— Премию свою, — повторила она, не мигая. — У тебя же она неожиданная, ты на неё не рассчитывал. А у Игоря в ванной потолок обвалился. Ему срочно нужно делать ремонт. Ты же не оставишь брата в беде.
Я перевёл взгляд на Игоря. Он сидел, сгорбившись, и ковырял вилкой в тарелке. Не смотрел ни на кого. Его жена Наташа, обычно невидимая в такие моменты, сегодня резала хлеб с каким-то отчаянным усердием.
— Мам, я эту премию два года по сути зарабатывал, — сказал я. Голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. — Проект адский был. Я на машину копил. На свою машину.
— На машину? — брови матери поползли вверх. — У тебя же есть на чём ездить. Старая, но ездит. А у Игоря дети. Двое. Они в этой сырости жить будут? Ты о племянниках подумай.
Игорь тихо вздохнул, как будто подтверждая масштаб трагедии.
По телу разлилось знакомое, тошнотворное тепло. То самое, что подкатывало к горлу, когда в комнату входили слова «деньги» и «Игорь» в одном предложении. Только раньше я его глотал. А сейчас оно поднялось с такой силой, что в глазах потемнело.
— Нет, — сказал я. Чётко и тихо.
Мать моргнула. Она явно ожидала уговоров, оправданий, но не этого короткого, рубленого слова.
— Как «нет»? Алексей, ты в порядке?
— Нет, — повторил я, отодвигая стул. Скрип прозвучал оглушительно громко. — Не отдам. Ни рубля.
Мои слова упали в липкую тишину кухни. Игорь поднял глаза. В них не было ни благодарности, ни солидарности. Там плавало только удивление и обида. Обида человека, у которого отобрали законную, как ему казалось, дань.
Этот танец начался давно. Я с детства был «крепким». Учился сам, уроки делал без напоминаний, в институт поступил сам. Игорь, старший на три года, был «тонким». У него перед контрольной болела голова, с ребятами он «не сходился характером», ему было «скучно». Мама говорила — «у него душа не от мира сего». Пока я таскал из магазина тяжёлые сумки, Игорь лежал на диване и читал стихи. Мама его охраняла. От мира. От ответственности. От всего.
Потом мы выросли. Я пошёл в IT, пахал как ломовая лошадь, карабкался. Игорь «искал путь». Он учился на философа, потом на журналиста, потом бросал. Работал где придётся, вечно на последнем издыхании. Потом женился на Наташе. Потом родились дети. И с каждым годом ячмень его неудач разрастался, а моя обязанность по его поливу увеличивалась.
Сначала это были мелкие суммы. «Лёш, одолжи тысячу, на памперсы». Потом — «Лёш, внеси за меня страховку, а я потом». «Потом» не наступало никогда. Деньги исчезали в чёрной дыре его существования без следа и объяснений. Любая моя попытка поговорить об этом разбивалась о мамин щит.
— Ты что, не понимаешь? — шипела она в телефонную трубку. — У него депрессия! Семья! Он не может как ты, вкалывать без передышки! Ты брат, ты должен помочь.
Я помогал. Чувствуя себя одновременно спасателем и последним идиотом на свете. Я платил за его курсы, которые он бросал через месяц. Давал деньги на «гениальный дорожная карта», который сгорал, даже не разгоревшись. Апофеозом стала ипотека.
Родители помогли Игорю с первоначальным взносом. Я тоже вложился, куда ж без этого. Он должен был платить сам. Через полгода раздался звонок.
— Лёш, Игорь не тянет, — голос матери был паническим. — Ставку подняли, он в стрессе. Внеси за него, он тебе вернёт.
Я внёс. Потом ещё. Потом ещё. В какой-то момент я просто стал платить за его квартиру. Полностью. Моя зарплата позволяла, но это означало, что о своих планах, о своей квартире, нормальной машине, путешествии, можно было забыть. Я жил в съёмной коробке и оплачивал его жизнь в трёшке. Мама называла это «семейным долгом». Я называл это кабалой.
Просвет был коротким. Два года назад Игорь устроился в солидную контору. Хорошая должность, стабильная зарплата.
— Видишь? — ликовала мать. — Он раскрылся! Теперь справится.
Три месяца он даже платил сам. Я впервые за долгое время выдохнул и начал копить на машину. Старую «девятку» уже страшно было заводить. Я смотрел каталоги, рассчитывал кредит. Разрешил себе помечтать.
А потом мама позвонила. Голос был шёпотом, испуганным.
— Лёш… Игоря уволили. Весь отдел сократили.
— Когда? — спросил я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Месяц назад. Он не говорил, боялся расстроить. Они теперь на одну зарплату Наташи… А ипотека…
Я не ответил. Положил трубку. И в тот момент во мне что-то щёлкнуло. Окончательно. Я продолжал платить. По привычке. По инерции. Но внутри уже клокотала чёрная, тихая ярость. На него. На мать. На себя самого.
Я перестал звонить. Перестал спрашивать. Просто в назначенный день переводил деньги. А сам начал действовать. Тихо. Нашёл в интернете информацию о продаже квартиры с ипотекой. Позвонил в банк, уточнил процедуру. Сел, посчитал. Оказалось, если продать, после выплаты кредита останется приличная сумма. Хватит Игорю на скромную, но свою двушку. Он не станет бомжом. Он просто начнёт жить по средствам.
Я распечатал расчёты, положил в папку. И ждал. Ждал подходящего момента сказать. А момент не наступал. Пока я не получил ту самую премию. Крупную, кровную. За проект, который чуть не загнал меня в больницу. Я уже мысленно сидел в салоне, выбирал цвет. И вот этот ужин.
Игорь молчал. Мать смотрела на меня, оценивая сопротивление. Наташа вдруг отложила нож. Подняла глаза. В них не было обычного страха. Была усталость. И решимость.
— Мама, — сказала Наташа тихо, но так, что все услышали. — Хватит.
Все повернулись к ней. Игорь даже рот приоткрыл.
— Что? — не поняла мать.
— Хватит, — повторила Наташа, и её голос окреп. — Хватит вытягивать из Лёши деньги. Он и так за нас полжизни прожил.
— Ты вообще кто такая, чтобы вмешиваться? — вспыхнула мать. — Это семейные вопросы!
— Я семья, — Наташа встала. Она была маленькая, худая, но в тот момент казалась огромной. — И мне стыдно. Стыдно всегда, когда он приходит. Мы как пиявки. Он нам ничего не должен.
И тут приключилось неожиданное. Игорь поднял голову и посмотрел на жену. Не с раздражением. С изумлением. Будто увидел её впервые. Потом медленно перевёл взгляд на мать.
— Мам… Она… Она права.
Мать побледнела. Щёки её обвисли.
— Что? Ты тоже… против меня?
— Я не против тебя, — сказал Игорь, и его голос, всегда жидкий и апатичный, приобрёл странную твёрдость. — Я против… этого. Против того, что я вечный ребёнок. Вечная проблема. Мне надоело. Надоело прятаться. Надоело опускать глаза, когда речь о деньгах.
Он тоже встал. Посмотрел на меня.
— Лёха. Всё. Забудь. Ты больше нам не должен. Ни копейки.
В комнате воцарилась тишина. Не враждебная, а пустая. Как после бури. Мать сидела, ссутулившись, и смотрела в стол. Её мир, в котором старший сын был хрустальной вазой, а младший — неутомимым носильщиком, рассыпался в прах.
Я подошёл к шкафу, достал оттуда ту самую папку. Положил её перед Игорем.
— Это, варианты продажи твоей квартиры,, сказал я ровно. — Всё расписано. После выплаты ипотеки останется около двух миллионов. Хватит на двушку на окраине. Или на ремонт здесь, если захочешь остаться. Твои деньги. Твоё решение. Я с сегодняшнего дня — вне игры.
Игорь взял папку. Пролистал. Кивнул.
— Спасибо.
Я повернулся и вышел из кухни. На улице было темно и сыро. Я шёл, не чувствуя под ногами асфальта. В ушах стоял тот самый тихий звон.
Прошёл месяц. Мой телефон vibrated — неизвестный номер. Я взял трубку.
— Лёх, это я.
Голос Игоря. Без маминого фона.
— Мы продаём, — сказал он. — Нашли вариант с обменом и деньгами в остаток. Почти как у тебя в расчётах.
— Хорошо, — ответил я.
— Лёх… я устроился. На склад. Менеджером. Не офис, конечно. Но платят по расписанию. Буду сам платить за свою жизнь.
В его голосе не было прежней жалости к себе. Была простая констатация. И в этом — его первая, крошечная победа.
— Рад за тебя, — сказал я. И не соврал.
Я положил трубку. Премию я так и не потратил на машину. Внёс её как первый взнос на свою, маленькую студию в новом районе. Старую «девятку» сдал в утиль. Теперь ездил на метро.
В тот вечер я стоял на перроне, ждал поезд. Состав влетел в станцию с грохотом и свистом. Двери открылись. Я вошёл в ярко освещённый вагон, нашёл свободное место. Поезд рванул в туннель.
И вот тогда, глядя на своё отражение в тёмном стекле, я почувствовал это. Не радость. Не торжество. Пустоту. Но пустоту лёгкую, свежую, как воздух после долгого дождя. Пустоту человека, который купил билет только на одного. И едет только за свой счёт.