— Слушай, а это что такое? — я держу в руках плотный конверт. Руки почему-то дрожат.
Серёжа выходит из ванной, вытирая голову полотенцем. Розовый, довольный, пахнет гелем для душа.
— Ты о чём, Иришка?
— О документах на квартиру. Я искала свой паспорт, полезла в ящик… Серёж, тут написано «Собственник: Галина Петровна Воронова». Твоя мама. Мы же договаривались, что это наш общий старт? Что ипотеку платим вместе, а первый взнос — мои накопления?
Он даже не моргнул. Просто хмыкнул, бросил полотенце на кровать и начал искать носки.
— Ну ты даёшь, мать! Нашла из-за чего панику разводить. Мама просто подстраховалась. Сама понимаешь, время сейчас какое… нестабильное. А мы семья, какая разница, на ком бумажки записаны? Ты мне жена или прокурор?
— Но мои деньги… — я чувствую, как слова в горле застревают. — Двести тысяч, которые бабушка оставила…
— Ой, ну началось! — он закатил глаза. — «Мои, твои»… У нас теперь всё общее, Ира. И мамина квартира — тоже наш дом. Не душни, а? Свадьба через три дня, а ты настроение портишь.
Я замолчала. Проглотила этот липкий комок. Действительно, свадьба на носу. Гости приглашены, платье висит, ресторан заказан. Если сейчас скандал устроить — это ж позор какой будет.
Мама расстроится, подруги шептаться начнут… «Ладно, — подумала я тогда, дура набитая. — Любовь важнее. Он же любит меня. А бумажки эти… ну и пусть».
***
Свадьба прошла как в тумане. Помню только Галину Петровну. Она носилась по залу, командовала фотографом, пересаживала гостей. А я сидела в своем белом платье, как кукла на капоте машины, и чувствовала себя лишней на собственном празднике.
Началась наша «семейная» жизнь. И очень скоро я поняла, что в этой семье я не хозяйка, а так… приживалка.
У Галины Петровны были ключи. И она ими пользовалась. Без звонка, без предупреждения. Щёлк замком в семь утра — и она уже на кухне, гремит кастрюлями.
— Ирочка! — кричит. — Ты опять молоко не то купила! Я же говорила — только 3,2 жирности, Серёженьке другое в кофе невкусно!
И летит моё молоко в мусорку.
Или открывает холодильник и начинает ревизию:
— Это что за суп? Жирный какой, пленка сверху. Ты хочешь мужа в гроб загнать холестерином? Выливаю. Я вам котлеток принесла, домашних, нормальных.
Я пыталась с мужем поговорить.
— Серёж, ну скажи ей… Нельзя же так. Это наш дом.
А он только отмахивался, уткнувшись в телефон:
— Ир, ну мама заботится. Тебе жалко, что ли? Она же помогает. Ты вечно на работе, а она уют создает.
А деньги… Это вообще отдельная песня. Я работала флористом в хорошем салоне, получала прилично. Но деньги исчезали в черной дыре.
Как-то кран в ванной потек. Капает и капает, нервы мотает.
— Серёж, вызови сантехника, или давай смеситель новый купим, — прошу я.
— Денег нет, — бурчит он. — До зарплаты ещё неделя, на карте ноль.
А вечером приходит Галина Петровна, сияет, как медный таз:
— Ой, спасибо сыночек! Угодил матери!
И показывает новый планшет. Дорогой, зараза. Последней модели. Я на Серёжу смотрю, а он глаза прячет:
— Ну у мамы юбилей же скоро… Решил заранее порадовать.
— А на кран денег нет? — тихо спрашиваю.
— Ты что удумала? — он вдруг взрывается, лицо красное становится. — Деньги считать в чужом кармане? Я, между прочим, тоже зарабатываю!
Я тогда промолчала. Опять. Устала, наверное. Весь день на ногах, букеты крутила, пальцы исколоты, спина отваливается.
Присела на диван дух перевести, а тут свекровь заходит:
— О, разлеглась, барыня! А полы не мыты. Я в твои годы и работала, и детей растила, и дом блестел. Не переломилась. А вы, молодёжь, совсем нежные стали.
И так обидно стало. Хоть волком вой.
***
А потом умерла тётя Валя. Мамина сестра. Она жила в деревне, за двести километров от нас. Одинокая была, меня любила как родную.
Я когда узнала — ревела белугой. Вспомнила, как маленькая к ней ездила. Дом у неё старый, деревянный, но такой уютный. Печка русская, половики полосатые, и запах… Запах сушёных яблок и мяты. Это было мое единственное счастливое место на земле.
Вечером говорю мужу:
— Тётя Валя умерла… Дом мне оставила. Завещание на меня.
Серёжа аж встрепенулся. Глаза загорелись, телефон отложил.
— Да ты что? Дом? А участок большой? Земля там дорогая? Слушай, это ж круто! Продадим его, добавим, и маме машину обновим, а то её «ока» совсем старая. Ну и нам на отдых останется.
Меня как ледяной водой окатило. Тётя Валя еще не остыла, а он уже делит. Машину маме…
— Я не буду продавать, — говорю твёрдо. — Это память.
— Какая память, Ира? — он скривился. — Развалюха в глуши! На кой она нам? Картошку сажать? Не смеши. Продаём!
Я поняла: если я сейчас что-то не сделаю, они меня дожмут. Отберут, продадут и проедят. Как те мои двести тысяч.
***
На следующий день я отпросилась с работы. Поехала к нотариусу, вступила в наследство. А потом сразу к маме своей.
— Мам, — говорю, — мне помощь нужна. Я хочу на тебя дарственную оформить. На дом тёти Вали.
Мама у меня тихая, всю жизнь всего боялась. Но тут посмотрела на меня внимательно и говорит:
— Обижают они тебя, дочка? Вижу ведь, вся серая ходишь. Давай, пиши. Хоть что-то убережем.
Оформили.
Через неделю Галина Петровна прознала. Уж не знаю как. Может, в вещах моих рылась. Прилетает к нам вечером, фурия просто!
— Это что такое?! — орёт и бумажкой мне в лицо тычет. — Ты дом матери подарила? Утаила от семьи?! Воровка! Крыса! Мы уже покупателя нашли, задаток хотели брать!
— Это моё наследство, — отвечаю, а сама трясусь вся. — Кому хочу, тому и дарю.
— Твоё?! — визжит она. — В браке всё общее! Ты у мужа кусок хлеба изо рта вырвала! Серёжа, ты слышишь?!
А Сергей стоит рядом, руки в карманы, и кивает:
— Да, Ир. Некрасиво получилось. Подло. Мы же рассчитывали…
И вот тут у меня внутри что-то оборвалось. Щёлкнуло громко, как выключатель.
Я пошла в спальню и достала чемодан. Спокойно так, без истерик. Скидывала вещи: джинсы, свитера, белье.
— Ты куда это собралась? — Сережа в дверях нарисовался. — Пугать меня вздумала?
— Ухожу, Серёж. Наелась.
— Ну и вали! — крикнул он. — Кому ты нужна, кроме нас? Нищебродка! Квартира мамина, ты здесь никто!
Я вышла в ночь. В пустоту.
***
Начался ад. На следующий день на работу позвонила какая-то женщина, представилась клиенткой. Накатала жалобу, что я ей якобы нахамила и цветы тухлые продала.
Начальница косилась, пришлось объяснительную писать. Я знала — это подружка Галины Петровны, у неё везде «связи».
А потом пришла повестка в суд. Свекровь подала иск. Пыталась оспорить завещание тёти Вали. Написали, что тётя была невменяемая, таблетки пила, и я её, мол, обманом заставила подписать.
Мы с мамой сидели на кухне, читали этот бред. Мама плакала:
— Ирочка, может, отдать им? Загрызут ведь…
— Не отдам, — сказала я. Зубы сжала так, что скулы свело. — Хрен им, а не тётин домик.
***
Я взяла отпуск и поехала в деревню. Нужно было привести мысли в порядок.
Приезжаю, а там… Забор повален, калитка на одной петле висит. То ли от старости рухнул, то ли «доброжелатели» помогли. Стою, смотрю на эту разруху, и так горько стало. Одна я. Совсем одна против этой своры.
Вдруг слышу — шаги. Оборачиваюсь — мужик соседский идёт. Михаил. Я его с детства помню, он тогда уже парнем был, а сейчас здоровый такой, плечи широкие, борода с проседью. Молчун.
Посмотрел на меня, на забор. Ничего не сказал. Ушёл. Через пять минут возвращается с инструментами и досками.
Молча встал и начал забор чинить. Стучит молотком, гвозди вгоняет уверенно так.
— Михаил, — говорю, — не надо, я заплачу…
Он буркнул:
— Свои люди. Потом сочтёмся.
И починил. И крыльцо поправил. И дров наколол. Я ему чай вынесла с пряниками. Сидим на крылечке, вечер, сверчки трещат.
— Спасибо, Миша.
— Было б за что, — ответил он. — Валентина хорошая была. И ты хорошая. Не дрейфь, прорвёмся.
***
А через два дня приехали «гости». Серёжа и Галина Петровна. На машине прям к воротам подкатили. Вышли важные.
— Ну что, — начала свекровь елейным голосом, — нагулялась? Давай по-хорошему договариваться. Мы иск заберём, а ты нам половину суммы от дома отдашь. Компенсацию за моральный ущерб.
Серёжа стоит, ухмыляется.
— Да, Ир, не дури. Ты же знаешь, мама суды выигрывает.
Тут калитка скрипнула. Выходит Миша. В руках — лом. Тяжелый такой, железный. Встал рядом со мной, как скала.
— Чего надо? — спросил тихо. Но так, что мороз по коже.
Серёжа сразу сдулся, за мамину спину шагнул.
— Мы… мы разговариваем! — взвизгнула Галина Петровна.
— Поговорили уже, — сказал Миша. — Пять минут на сборы. И чтоб духу вашего тут не было. Иначе я участкового позову, а заодно и колеса проверю, не спустили ли. Дорога-то у нас плохая, гвозди везде…
Серёжа побледнел.
— Мам, поехали, ну их… Псих какой-то.
Они уехали. Пыль столбом. А я стояла рядом с Мишей и впервые за долгое время чувствовала, что я не одна. Что есть стена, за которую можно спрятаться.
***
Суд был цирком. Галина Петровна притащила какую-то липовую справку из психдиспансера, якобы тётя Валя там на учёте стояла.
Актриса погорелого театра! Плакала, руки заламывала: «Она воспользовалась беспомощностью старушки!».
Мой адвокат (Миша помог найти, у него друг юрист хороший) встал и спокойно так говорит:
— Ваша честь, прошу приобщить к делу запрос в данный диспансер. Валентина Сергеевна там никогда не числилась. Справка истца — подделка. А это уже, простите, уголовная статья.
Судья на Галину Петровну посмотрел так строго. Она покраснела, потом побелела. Начала что-то лепетать, мол, ей дали, она не знала…
Серёжа сидел в углу, голову в плечи вжал. Даже на мать не смотрел. Предатель. Он всех сдаёт, лишь бы самому сухим остаться.
Иск отклонили.
Через месяц Сергей позвонил. Предложил встретиться. Я согласилась. Любопытно стало.
Сидим в кафе. Он выглядит плохо. Рубашка неглаженая, под глазами мешки.
— Ир, прости меня, — заныл. — Мать совсем с катушек слетела. Она меня достала! Пилит и пилит. Я понял, что ошибку совершил. Давай все вернём? Я перееду к тебе… то есть, снимем квартиру. Начнём сначала.
Смотрю я на него. И ничего не чувствую. Вообще. Пустота. Как будто на манекен смотрю.
— Нет. Не будет никакого «сначала».
— Но я же люблю тебя!
Дом тёти Вали мы не продали. Отремонтировали. Миша — золотые руки, все перестроил, утеплил. Мы теперь там живем круглый год. Я цветы развожу, у меня оранжерея небольшая, на заказы работаю. Миша столярку свою открыл.
Встала, заплатила за свой кофе и ушла. Легко так, будто гирю с ноги сняла.
***
Прошло два года.
Дом тети Вали мы не продали. Отремонтировали. Михаил — золотые руки, все перестроил, утеплил. Мы теперь там живём круглый год. Я цветы развожу, у меня оранжерея небольшая, на заказы работаю. Миша столярку свою открыл.
Мама моя с нами. С внуком нянчится — Андрюшкой. Ему полгодика, бутуз такой, на Мишу похож.
Как-то осенью, яблоки собираем. Антоновка уродилась — ветки ломятся. Слышу — у калитки кто-то мнется.
Выхожу. Стоит Галина Петровна. Старая стала, сгорбилась. Плащ потертый.
— Ира… — голос дрожит. — Здравствуй.
— Здрасьте, — отвечаю холодно.
— Серёжа-то мой… Женился. На молодой. Она его окрутила, квартиру на себя переписала, а нас выгнала. Представляешь? На дачу к сватам отправила жить, а там холод собачий… Ира, может, поможешь? Денег бы немного… или продуктов. Мы же родня все-таки были.
Смотрю на неё. И ни злости нет, ни жалости. Просто чужая тётка, которая когда-то хотела меня уничтожить.
— Нет, Галина Петровна. Денег не дам. И продуктов нет. У вас пенсия есть, сын есть. Разбирайтесь сами.
— Жестокая ты! — прошипела она.
— Справедливая, — говорю. — Уходите. И дорогу забудьте.
Она поплелась прочь. А я вернулась в сад. Миша подхватил меня, обнял крепко-крепко. Запах стружки от него и яблок.
— Кто приходил? — спросил.
— Призрак, — улыбнулась я. — Призрак из прошлой жизни.
И поняла: терпение — это не когда ты терпишь унижения. Это когда ты умеешь ждать своего человека. И умеешь защищать своё счастье. Даже если для этого нужно выгнать из своей жизни тех, кто называл себя «семьей».
Ещё читают:
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!