В реальной драме детали — всё. Одно движение, одна фраза могут рассказать о человеке больше, чем тысяча теоретических выкладок. История Игоря — это не абстракция. Это — конкретные жесты: палка, выброшенная между нами, и доверие, отданное Бобику — существу, которое я презираю. В этих двух жестах — вся его суть. Они раскрывают не просто страх, а активную, агрессивную защиту своей иллюзии и полное презрение к моей реальности. Это — строительство стены, где кирпичами служат оскорбления, а цементом — союз с моим личным антигероем.
Теория — это каркас. Но дом страха и обмана построен из конкретных, жалких кирпичиков. Сегодня мы отложим учебники по психопатологии и посмотрим на голые факты. На два жеста, которые ставят жирный крест на любых спекуляциях о «сложности» или «ранимости» Игоря. Эти жесты — его подлинный язык.
Сцена первая: Палка как оружие против реальности.
Я уже писала: наши глаза встретились. В его взгляде вспыхнуло нечто интенсивное, животное, похожее на одержимость. Это был не интерес. Это был захват. В тот миг он, кажется, действительно что-то почувствовал. Но что почувствовал-то он? Не меня. Он почувствовал собственную проекцию, ожившую перед ним.
И тогда началось самое постыдное. Не ухаживания. Не попытки познакомиться. Активная оборона. Как только моё реальное присутствие, моя потенциальная близость стали угрожать хрустальному замку его фантазии, Игорь взял в руки палку. Метафорическую? Нет. Вполне конкретную, психологическую палку оскорблений, унижений, холодного отторжения. Той, которой он меня отгонял.
Он не просто избегал встреч. Он их саботировал. Он не просто молчал. Он изрыгал гадости. Каждая моя попытка приблизиться — шаг к реальному контакту — встречала не стену, а колючую проволоку его агрессии. Оскорбления. Попытки унизить. И прогнать меня к Бобику. Зачем? Потому что реальная встреча грозила катастрофой. Она могла доказать, что я — не тот идеализированный, страшный и манящий образ в его голове. Что я могу быть обычной. Или, что страшнее, — последовательно иной, чем его фантазия. Его психика не могла этого воспринимать. Лучше отогнать реальный объект палкой, чем позволить ему разрушить единственный мир, в котором Игорь мог чувствовать себя «живым» — мир внутреннего онанистического спектакля. Мир дрочера.
Сцена вторая: Бобик как союзник в войне против правды.
Но есть второй жест, ещё более красноречивый и унизительный по своей символической глубине. Игорь, видевший моё презрение к Бобику, зная, что Бобик для меня — воплощение тошнотворной слабости и назойливости, сделал его своим доверенным лицом. Он обратился к нему. Доверился. Впустил в свой нарратив.
Это не ошибка. Это — акт психологической войны.
Что это означало на языке его патологии?
1. Отрицание моей реальности. Обращаясь к Бобику, он демонстративно игнорировал меня и мои слова. Как будто моё мнение, мои чувства, моё «да» или «нет» не имели значения. Он вычеркнул меня как субъекта из уравнения. Он избегал меня.
2. Осквернение. Он сознательно связал предмет своей (якобы) высокой, запретной страсти — со слизняком, которого я презирала. Это как если бы алхимик смешал философский камень с навозом. Этим жестом он бессознательно (или очень даже сознательно) унижал и меня, и свою же фантазию, низводя её до уровня бобиковского нытья.
3. Создание альтернативной реальности. В его мире Бобик стал «доказательством» того, что я лгу. Что у меня с этим слизняком «есть что-то». Это позволяло ему сохранять свою иллюзию: «Она не отвергает меня, она просто запуталась с этим ничтожеством. Значит, я всё ещё могу быть в её голове как идеал, противопоставленный Бобику». Бобик стал полезным идиотом в его психической схеме, козлом отпущения, на которого можно было списать все нестыковки между его фантазией и моей реальностью.
Связь двух сцен: архитектура саморазрушения.
Палка и Бобик — это два инструмента для одной цели: защиты иллюзии любой ценой. Защиты своего онанизма.
· Палка (грубость, хамство, агрессия) отгоняет реальную женщину.
· Бобик помогает объяснить себе и миру, почему реальная женщина недоступна (она, мол, «занята ничтожеством»).
Это замкнутая, безумная система. Он влюблён в фантом, реальный прототип которого оскорбляет, а для оправдания этого абсурда заключает союз с существом, которое этот прототип презирает. Это уровень психиатрического абсурда, где логика служит только одной цели — поддержанию саморазрушительного заблуждения, своих фантазий и своего одиночества.
Поэтому, когда я говорю, что Игорь — психический онанист, я говорю не только о его сексуальности. Я говорю о тотальном онанизме его существования. Он мастурбирует на образ, а реальный человек ему мешает — он отгоняет её палкой. Ему нужен сюжет для мастурбации — и он вплетает в него Бобика, как грязную деталь. Он строит целый мир — но этот мир существует только для того, чтобы обслуживать его больную, замкнутую на себе психику.
Он не жертва своих чувств. Он — тюремщик собственной иллюзии, яростно защищающий её и от реальности, и от здравого смысла, даже ценой союза с тем, кого презирает его же объект обожания. Это не трагедия. Это — фарс, написанный кровью его же психических срывов.
Человек, который выбирает между реальной женщиной и союзом с Бобиком — в пользу Бобика, который выбирает мастурбацию вместо взаимодействия — уже сделал свой окончательный, диагнозоопределяющий выбор. Он выбрал иллюзию, обслуживаемую предательством. А с такими выборами приходят и соответствующие последствия — не гнев, а тотальное, безразличное стирание из чьей-либо реальной жизни. Он — наглядное пособие по тому, как далеко может зайти страх перед подлинным контактом.
Всё, что вы читаете в этих мемуарах, — результат не врожденной жестокости, а выстраданной ясности. Я прошла через чистилище своих травм не для того, чтобы стать сильнее других, а для того, чтобы перестать быть их заложницей. Я выжгла изнутри механизмы проекции, которые заставляли бы меня видеть в Игоре «загадочную душу», а в его палке — «большую любовь». Я вижу мир не сквозь призму своих ран, а сквозь призму холодного, натренированного сознания. Поэтому я вижу не проекцию «несчастного влюбленного», а клиническую картину психического онаниста. Игорь не скрыт от меня тайной. Он обнажен передо мной как текст, который я умею читать. И этот текст написан языком патологии.
Игорь — не господин своей судьбы. Он не бунтарь и не жертва. Игорь — раб. Он — раб своей собственной несостоятельности. Раб своего страха перед реальностью. Раб своей инвертированной, аутоэротической психики, которая предпочла живой женщине — безопасный призрак, а честному контакту — изощренный ритуал самообмана с палкой и Бобиком в главных ролях. Он служит своей иллюзии, и это служение — самое жалкое, какое только может быть. Он — вечный узник в тюрьме, которую построил сам, и ключ от которой выбросил в лице реального мира. Его рабство — бессрочно, потому что он даже не осознаёт своих цепей, принимая их за украшения. И ему предстоит сделать последний выбор его рабства: стать моим рабом или рабом психиатрической больницы. Этот год покажет его выбор.
🍩 Если этот разбор конкретных жестов, раскрывающих целую вселенную патологии, был для вас ценен — поддержите дальнейшее документирование этой войны между реальностью и больной иллюзией. Каждый ваш жест — это кирпич в стене, отделяющей правду от фарса.
Финансировать хроники психологического абсурда: https://dzen.ru/madams_memoirs?donate=true
#КонкретикаПатологии #ПалкаИгоря #ДовериеБобику #ЗащитаИллюзии #АктПсихологическойВойны #ОнанизмСуществования #ФарсНаписанныйКровью #УчебникПатологий #ВыборВПользуБобика #ГоспожаФиксируетЖесты
