Я люблю зимний лес в будни. Дачников нет, лыжня не разбита, тишина такая, что слышно, как кровь в ушах шумит.
Я ушел далеко, километра на четыре вглубь.
Остановился перевести дух на старой просеке, у поваленной березы.
Слышу — скрип.
Кто-то идет навстречу. Тяжело идет, снег хрустит, ветки трещат.
Из-за елей вышел старик.
Вид у него был, как из черно-белого кино. Ватник советский, стеганый, местами порванный, вата торчит. Шапка-ушанка завязана кое-как. На ногах — валенки с высокими резиновыми галошами.
За плечом висела старая двустволка-тулка. Ремня не было — ружье висело на обычной бельевой веревке.
Он подошел ко мне, остановился. Лицо красное, обветренное, в бороде сосульки. Запаха от него я не почувствовал — мороз перебивал все.
— Здоров, — буркнул он. Голос глухой, будто из подпола.
— И вам не хворать.
Дед похлопал себя по карманам, вздохнул тяжело.
— Курево есть? — спросил он, не глядя мне в глаза. — Мои вымокли. Снег попал.
Я сам курю редко, но пачку с собой ношу. Достал, протянул.
Дед стянул огромную, грубую рукавицу. Рука у него была страшная — темная, земляного цвета, с узловатыми пальцами.
Он вытянул одну сигарету.
— Огонька бы, — попросил он.
Я чиркнул зажигалкой. Он прикурил, жадно затянулся, закашлялся.
— Крепкие... Спасибо, парень. Уважил.
Он полез в глубокий карман ватника. Долго там копошился.
— Я должным быть не люблю. На вот. Возьми на память.
Он вложил мне в ладонь кругляш.
— Бывай.
Развернулся и побрел дальше по просеке, странно волоча ноги, будто они ничего не гнулись.
Я посмотрел на ладонь.
Там лежал серебряный полтинник 1924 года. С молотобойцем.
Монета старая, тяжелая. Но испорченная: прямо над головой молотобойца была просверлена аккуратная дырочка. Видимо, кто-то носил её на шнурке, как медальон. И еще сбоку, на гурте, был глубокий запил, будто ножом пытались проверить, серебро или нет.
Я хотел крикнуть деду, что это слишком щедро за одну сигарету.
Обернулся.
Просека была пуста.
Только ели качались от ветра.
Я глянул на следы. Мои лыжи отпечатались четко. А следы его валенок... их уже начало заметать, хотя снег не шел. Они выглядели старыми, будто прошел он здесь час назад, а не минуту.
Вечером я зашел к соседке, бабе Наде, купить творога. Она местная, всех знает.
Я положил монету на стол.
— Гляньте, — говорю, — какой мне сегодня лесник подарок сделал. За сигарету. С дыркой и запилом.
Баба Надя взяла монету. Поднесла к очкам.
И вдруг отдернула руку, будто монета раскаленная. Рубль звякнул об стол.
— Где ты это взял? — голос у нее сел.
— Лесник дал. На просеке, у кривой березы. Старый такой, в рваном ватнике, ружье на веревке.
Она посмотрела на меня, и в глазах у нее был неподдельный страх.
— Это Игнат Кузьмич.
— Ну, Кузьмич. А чего вы так побелели?
— Так нет его, — прошептала она. — Помер он. В девяносто восьмом году. Больше двадцати лет назад.
Я усмехнулся.
— Да бросьте. Живой дед был. Курил.
— Я этот рубль знаю! — перебила она. — Кузьмич его на шее носил, как оберег с войны. И запил этот он сам сделал, когда с мужиками спорил. Он с этим рублем и сгинул.
— Как сгинул?
— Зимой дело было. Сердце прихватило. Нашли его только весной, когда снег сошел. Аккурат на той просеке, у поваленной березы. Сидел, прислонившись к дереву. Ружье рядом лежало, на веревке. Карманы проверяли — пустые были, звери или мародеры, кто знает... А рубля на шее не было. Шнурок гнилой висел, а монеты нет.
У меня холодок по спине пробежал.
— А сигареты? — спросил я. — У него были сигареты?
— Были, — кивнула она. — Пачка "Примы" в кармане размокшая. Спички отсырели. Видать, хотел закурить напоследок, да не смог. Огня не было.
Я вернулся домой.
Достал монету из кармана.
Она лежала в тепле больше часа.
Но когда я взял её в руки, пальцы обожгло могильным холодом.
Металл был ледяным, как будто его только что достали из морозилки. Он не принимал тепло моего тела.
Я снял перчатку, в которой брал монету у деда.
Это была кожаная перчатка на меху.
На ладони, там, где монета коснулась кожи, осталось темное, жирное пятно.
Оно похоже на мазут или сажу.
Я тер его мылом, тер спиртом.
Оно не отмывается.
И пахнет это пятно не грязью.
Оно пахнет талой водой и старой, мокрой шерстью.
Монету я отнес на кладбище на следующий день. Положил на могилу Игната Кузьмича.
Нельзя брать плату от мертвых.
Особенно если они платят за то, что не успели сделать при жизни.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #лес #встреча #история