— А ты не забывайся, милочка! Квартира, может, и на тебе записана, но хозяин в доме всегда мужчина, а значит — мой сын! И я, как его мать, здесь главная, так что закрой свой рот и иди мой полы, пока я не рассердилась! — заявила Антонина Павловна, картинно отхлебывая чай из любимой коллекционной кружки невестки, которую та берегла как зеницу ока.
Марина застыла в дверном проеме собственной кухни, чувствуя, как от этой наглости перехватывает дыхание. Внутри все клокотало, но не от страха, а от того ледяного бешенства, которое накрывает человека, когда он вдруг понимает: всё, хватит. Финита ля комедия. Больше никаких компромиссов, никаких попыток быть «хорошей девочкой» и «уважать старших». Перед ней сидела не просто родственница, а настоящий захватчик, который за три месяца превратил её уютное гнездышко в казарму строгого режима с элементами абсурда.
А ведь начиналось всё так невинно, так «по-семейному».
Три месяца назад Игорь, муж Марины, встретил её с работы с лицом побитой собаки и виновато бегающими глазками. Марина, уставшая после двенадцатичасовой смены в логистической компании (ипотека сама себя не выплатит, а Игорь третий год «искал себя» в творческих проектах), сразу почуяла неладное.
— Марин, тут такое дело… — начал он, нервно теребя край футболки. — Маме нужно в городе пожить. Немного. Недельку, может, две. У неё там в поселке трубы меняют, воду отключили, отопления нет. Ну не звери же мы, правда?
Марина вздохнула. Антонина Павловна, женщина с характером генерала и хваткой бульдога, жила в трех часах езды. Отношения у них были натянутые, как струна скрипки, готовая вот-вот лопнуть. Свекровь считала Марину «недостаточно домовитой» для её «золотого мальчика», хотя именно на зарплату Марины этот «мальчик» кушал фермерские стейки и обновлял гаджеты.
— Игорь, ты же знаешь, у нас однушка переделанная, места мало. К тому же я сейчас проект закрываю, работаю дома по вечерам, мне нужна тишина, — попыталась возразить Марина, снимая туфли и мечтая просто упасть на диван.
— Ну, Мариш! Ну пожалуйста! Она тихонько, на кухне, на раскладушке. Она даже помогать будет! Готовить, убирать. Ты приходишь — а дома ужин горячий. Разве плохо? — Игорь подошел и обнял её, заглядывая в глаза с той просительной интонацией, которой Марина никогда не могла отказать.
И она согласилась. На свою голову.
«Помощь» Антонины Павловны началась с первого же дня. Вернувшись с работы на следующий вечер, Марина не узнала свою квартиру. В прихожей не было привычного аромата её любимого диффузора с сандалом — вместо него пахло хлоркой и пережаренным луком. Её обувь, обычно аккуратно стоящая на полке, была свалена в кучу в углу, а на освободившемся месте громоздились стоптанные, видавшие виды сапоги свекрови и какие-то коробки с банками.
— О, явилась, труженица, — вместо приветствия бросила Антонина Павловна, выглядывая из кухни. Она была в старом выцветшем халате, и этот вид сразу придал модному интерьеру Марины вид коммунальной кухни 80-х. — А мы тут с Игорюшей плюшками балуемся. Ты, смотрю, совсем мужа голодом заморила, кожа да кости.
Марина прошла на кухню. На её индукционной плите, которую она протирала специальным средством, чтобы ни царапинки, стояла огромная, закопченная чугунная сковорода, привезенная свекровью. В ней шкварчало что-то жирное и бесформенное.
— Антонина Павловна, здравствуйте. Зачем же вы свою посуду везли? У нас же всё есть, — вежливо начала Марина.
— Есть-то есть, да всё не то. На этих твоих тефлонах нормальной еды не сваришь, одна химия, — отмахнулась свекровь. — Садись, поешь, хоть и поздно уже, вредно на ночь наедаться. Разнесло тебя, кстати, мать. Поправилась?
Марина стиснула зубы. Она весила пятьдесят пять килограммов при росте метр семьдесят и бегала по утрам, пока свекровь и Игорь видели десятый сон.
— Я не голодна, спасибо. И, Антонина Павловна, пожалуйста, не трогайте мои вещи на полках в ванной. Я утром не нашла свой крем.
— А, эта мазюка? — свекровь пренебрежительно махнула рукой. — Я её на пятки вымазала. У меня кожа сохнет, а там написано «увлажняющий». Да и запах какой-то странный, просроченный, небось. Я тебе лучше свой дам, на травах, сама настаивала.
Крем стоил пять тысяч рублей. Это была французская косметика, которую Марина позволила себе с премии. На пятки.
Марина взглянула на мужа. Игорь сидел, уткнувшись в тарелку с пирожками, и старательно делал вид, что он здесь ни при чем.
— Игорь, — тихо позвала она.
— М? — он поднял глаза, полные крошек и безмятежности.
— Ты не сказал маме, сколько стоит этот крем?
— Ой, Марин, ну что ты начинаешь? — поморщился он. — Мама же не знала. Ну купишь новый, подумаешь. Не устраивай скандал из-за ерунды.
«Ерунда». Слово, которое стало девизом последних трех месяцев жизни Марины.
Всё было «ерундой». То, что свекровь переставила мебель в комнате, пока Марины не было, потому что «так по фэн-шую, а у тебя кровать стояла к выходу ногами, к покойнику». То, что она выбросила «пылесборники» — коллекцию виниловых пластинок, которую Марина собирала пять лет («Они место занимали, а музыку и в телефоне послушать можно»). То, что свекровь начала приглашать своих подруг-пенсионерок на «чаепития» именно тогда, когда у Марины были важные звонки по работе.
— Антонина Павловна, у меня совещание через пять минут! Я просила тишины! — шипела Марина, закрывая дверь в комнату.
— Да кому ты там нужна со своими совещаниями? — громко, чтобы слышали подруги, отвечала свекровь из кухни. — Сидит, в компьютер пялится, ничего тяжелее мышки не поднимает, а устает, как шахтер. Вот мы в свое время на заводе пахали, и ничего, и детей растили, и мужья обстираны были!
Игорь в эти моменты исчезал. У него вдруг срочно появлялись дела в гараже, встречи с друзьями или просто «надо прогуляться». Он оставлял жену одну в этом окопе, под перекрестным огнем нравоучений.
Но самое страшное было не в быту. Самое страшное было в том, как менялся Игорь. Под влиянием матери он, и без того не слишком инициативный, превратился в настоящего домашнего тирана-лайт. Свекровь капала ему на мозги методично, как вода на камень.
«Игорёша, почему она тобой командует?», «Игорёша, ты мужчина, ты должен кулаком по столу!», «Игорёша, деньги у жены быть не должны, всё в общий котел, то есть к тебе!».
И Игорь начал «прозревать».
— Марин, а почему у тебя пароль на телефоне? — спросил он однажды вечером, когда Марина проверяла рабочую почту.
— Потому что это мой телефон, и там рабочая переписка. А что?
— Мама говорит, если жена прячет телефон, значит, у неё кто-то есть.
— Мама говорит? — Марина медленно опустила смартфон. — А своей головой ты думать разучился? Игорь, мы женаты четыре года. Я работаю на двух проектах, чтобы закрыть нашу ипотеку. Когда мне, по-твоему, изменять?
— Ну, не знаю… В обед, — буркнул он. — И вообще, про ипотеку. Мама дело говорит. Квартира на тебя оформлена, платим мы из общего бюджета…
— Из какого «общего»? — перебила Марина. — Твой вклад в бюджет за последние полгода — это пять тысяч рублей с продажи старого принтера. Остальное — моя зарплата.
— Ну вот! Ты меня опять попрекаешь! — взвился Игорь. — Я ищу себя! Я работаю над стартапом! Ты должна меня поддерживать, а не тыкать носом в деньги! Ты меркантильная, Марин. Мама права была.
Круг замкнулся. Марина поняла, что воюет не просто со свекровью, а с гидрой, у которой две головы, и обе хотят её сожрать.
Развязка наступила в пятницу вечером.
Марина возвращалась домой с тяжелыми мыслями. На работе был аврал, начальник намекал на сокращение премий, а дома ждал очередной акт марлезонского балета. Она купила торт — просто так, чтобы хоть немного подсластить атмосферу. Может, если сесть, поговорить спокойно, объяснить, что так жить нельзя… Может, Игорь поймет? Может, Антонина Павловна вспомнит, что у неё есть свой дом?
Поворот ключа. Дверь открылась, но цепочка была накинута.
— Эй! Кто дома? Откройте, это я!
Тишина. Потом шаркающие шаги. В щели показалось лицо свекрови, но дверь она не открыла.
— А, пришла… — протянула она, не снимая цепочку. — А мы тут заняты. У нас семейный совет. Погуляй пока часик.
— Какой совет? Что значит погуляй? Это моя квартира! — Марина дернула дверь, но стальная цепочка держала крепко. — Антонина Павловна, откройте немедленно!
— Не ори на весь подъезд, психованная. Сказано тебе — совет. Муж с матерью разговаривает. О будущем. О твоем поведении. Мы решаем, как дальше быть. Ты совсем от рук отбилась, мужа не уважаешь, меня ни в грош не ставишь. Вот мы и думаем, нужны ли нам такие отношения.
Марина опешила. Сюрреализм происходящего зашкаливал. Её не пускали в её же квартиру, купленную на её деньги (первый взнос — наследство от бабушки, остальное — её ипотека), чтобы решить её судьбу?
— Игорь! — крикнула она. — Игорь, подойди к двери!
Из глубины коридора показался муж. Вид у него был важный, надутый.
— Марин, правда, иди прогуляйся. Нам надо обсудить стратегию. Мама предлагает отличный вариант размена.
— Размена?! Чего размена? — у Марины потемнело в глазах.
— Ну, этой квартиры. Она большая, нам двоим много. Мама предлагает продать, купить две студии — одну нам, одну под сдачу, чтобы пассивный доход был. И оформить всё на маму, чтобы налогов меньше было, она же пенсионерка, у неё льготы.
Марина замерла. Пакет с тортом выскользнул из рук и шлепнулся на бетонный пол. Коробка раскрылась, и кремовые розочки размазались по коврику.
Это был не просто наглость. Это была попытка рейдерского захвата.
— Открывай, — сказала она очень тихо.
— Не открою, пока не успокоишься и не согласишься обсудить всё конструктивно, — заявил Игорь.
Марина достала телефон.
— Я сейчас вызываю МЧС и полицию. Скажу, что в квартире посторонние удерживают мою собственность и не пускают меня домой. Документы на квартиру у меня в облаке, паспорт со мной. У вас есть тридцать секунд.
За дверью зашептались.
— Да пугай ты её! Не вызовет она никого, позориться не захочет! — шипела свекровь.
— Марин, ну не дури… — начал Игорь.
Марина молча нажала на вызов. Громкая связь. Гудки.
— Всё-всё, открываю! Истеричка! — крикнул Игорь и загремел цепочкой.
Марина вошла в квартиру. Она не стала разуваться. Прямо в уличных ботинках она прошла в гостиную, где на столе, поверх её ноутбука, были разложены какие-то чертежи и планы. Блюдо с селедкой стояло прямо на важных бумагах. Рядом дымилась сигарета в её любимой кружке — свекровь курила прямо в комнате, хотя Марина это категорически запрещала.
— Ну что, ворвалась? Довольна? — Антонина Павловна плюхнулась в кресло, закинув ногу на ногу. — Никакого уважения. Мы ей добра желаем, активы оптимизируем, а она полицией грозит. Тьфу.
Игорь стоял у стены, скрестив руки.
— Марин, мама права. Ты не умеешь распоряжаться финансами. Мы тонем в ипотеке, а могли бы жить припеваючи. Схема мамы идеальна.
Марина смотрела на них. На этого мужчину, которого она когда-то любила. На эту женщину, которая считала себя владычицей морской. И вдруг поняла: никаких разговоров больше не будет.
— Вон, — сказала она.
— Что? — переспросила свекровь, приподняв бровь.
— Вон отсюда. Оба. Сейчас же.
— Ты рехнулась? — усмехнулся Игорь. — Это и мой дом. Я здесь прописан.
— Ты здесь временно зарегистрирован, — поправила Марина ледяным тоном. — И регистрация заканчивается… ой, надо же, завтра. А право собственности — сто процентов моё. Брачный договор помнишь? Тот самый, который ты подписал не глядя, потому что «ты мне доверяешь и нам нечего делить»?
Лицо Игоря вытянулось. Он действительно подписывал какие-то бумаги у нотариуса перед свадьбой, Марина тогда настояла, мягко, но твердо. Он был так увлечен идеей свадьбы и тем, какая она у него крутая бизнес-леди, что махнул рукой.
— Антонина Павловна, — Марина повернулась к свекрови. — У вас есть десять минут, чтобы собрать свои баулы. Всё, что не будет собрано за десять минут, полетит в мусоропровод. Время пошло.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула свекровь, багровея. — Игорёша! Скажи ей! Ты мужик или кто? Врежь ей, чтобы знала своё место!
Игорь дернулся, сжал кулаки.
— Марин, ты перегибаешь. Извинись перед мамой.
— Пять минут, — Марина посмотрела на часы. — Я не шучу.
Антонина Павловна вскочила. Она подлетела к Марине и, неожиданно для своей комплекции, больно схватила её за руку.
— Ты, дрянь такая! Я тебя насквозь вижу! Ты моего сына приворожила, квартиру хитростью отжала! Я тебя засужу! Я тебя прокляну! А ну, подписывай дарственную на часть квартиры, иначе я тебе глаза выцарапаю!
Она замахнулась. В руке у неё была та самая кружка с дымящимся окурком и остатками чая.
Всё произошло мгновенно. Свекровь плеснула содержимым кружки в лицо Марине. Горячая жидкость, пепел, окурки — всё это полетело в глаза, на белую блузку, на волосы.
Марина вскрикнула, закрывая лицо руками. Боль обожгла кожу.
— Вот тебе! Получай! Будешь знать, как мать обижать! — торжествующе заорала Антонина Павловна. — Игорёша, тащи бумагу, пусть пишет расписку, пока тепленькая!
Игорь заметался, не зная, что делать — помогать жене или слушаться маму.
Марина вытерла лицо рукавом. Кожа горела, но глаза, слава богу, не пострадали. Она открыла их, и в этот момент в ней умерла последняя капля жалости.
Она молча прошла на кухню, открыла шкафчик под раковиной и достала большое ведро для мытья полов. Набрала холодной воды из крана. Полное ведро.
Вернулась в комнату. Свекровь и Игорь о чем-то спорили над её ноутбуком.
Марина подошла к разложенному на полу чемодану свекрови. Он был открыт — Антонина Павловна как раз доставала оттуда очередную порцию своих вещей, чтобы разложить их по всем шкафам. Там лежали её выходные платья, вязаные кофты, и, что самое главное, те самые документы Игоря на его «стартап», которые он хранил у мамы «для сохранности».
Марина перевернула ведро.
Десять литров холодной воды с шумом обрушились в открытый чемодан.
— Ааааа! — вопль свекрови, казалось, разбил оконные стекла.
Вода залила всё. Вязаные вещи мгновенно набухли, бумаги превратились в кашу, паспорт свекрови, лежавший сверху, поплыл, как кораблик.
— Мой винтаж! Мои документы! Ты что наделала, сумасшедшая?! — Антонина Павловна бросилась спасать барахло, падая коленями в лужу.
— Это охлаждающая процедура. Для ваших горячих голов, — спокойно сказала Марина. — А теперь — на выход. Или следующее ведро будет с кипятком. И вылью я его не в чемодан.
Она схватила мокрый чемодан за ручку и поволокла его по коридору. С него текли ручьи, оставляя следы на ламинате, но Марине было плевать. Она вышвырнула тяжелую поклажу на лестничную площадку. Чемодан с грохотом перевернулся, вываливая мокрое содержимое на бетон.
— Забирайте! — крикнула она.
Затем она вернулась за коробками свекрови, стоявшими в прихожей. Коробки с банками, старыми сапогами. Одна за другой они летели за дверь. Звон разбитого стекла радовал слух.
— Игорёша! Сделай что-нибудь! Она же нас убивает! — выла Антонина Павловна, ползая по площадке и собирая мокрые тряпки.
Игорь стоял посреди разгромленной комнаты, бледный как полотно.
— Марин… ты чего… мы же семья… — пролепетал он.
— Семья закончилась, когда твоя мать плеснула мне в лицо помоями, а ты стоял и смотрел, — отрезала Марина. — Твои вещи я соберу в пакеты и выставлю завтра к мусоропроводу. Ключи на стол.
— Но мне некуда идти! Ночь на дворе!
— К маме. В поселок. Там трубы чинят, романтика. Или снимите отель на тот «общий бюджет», который ты накопил. У тебя же много денег, ты же «стартапер».
Она подошла к нему вплотную. Взгляд её был таким, что Игорь попятился.
— Ключи. На. Стол.
Трясущимися руками он выложил связку.
— Ты пожалеешь, Марина. Ты останешься одна. Кому ты нужна, карьеристка бездетная? — прошипел он напоследок, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Уж лучше одной, чем с паразитами, — ответила она.
Она вытолкнула его за дверь. Туда, где уже причитала и сыпала проклятиями Антонина Павловна, пытаясь отжать свою любимую кофту.
— Чтобы ноги вашей здесь не было. Завтра я меняю замки и подаю на развод. Любая попытка приблизиться — судебный запрет. Прощайте.
Дверь захлопнулась. Лязгнули замки.
Марина прислонилась спиной к двери, сползая на пол. Сердце колотилось как бешеное. Лицо горело от ожога. В квартире пахло мокрым бетоном, старыми вещами свекрови и гарью.
Но сквозь этот запах пробивалось что-то новое. Запах свободы.
Она сидела на полу в прихожей и слушала, как за дверью затихают шаги и вопли. Они уходили. Они действительно уходили.
Марина посмотрела на раздавленный торт на коврике. Встала. Прошла на кухню, где всё ещё стояла та самая грязная сковорода. Взяла её двумя пальцами и с размаху отправила в мусорное ведро. Туда же полетели банки с «целебными мазями», старые тряпки, которыми свекровь завешивала батареи («чтобы воздух не сушили»), и чашки со сколами.
Она убиралась до трех часов ночи. Она отмывала свою квартиру от чужого присутствия, от липкой паутины манипуляций и унижения. Она вымыла полы с дорогим средством, вернула на место свои книги, вычистила ковер.
В четыре утра она налила себе бокал чистой воды, села на чистый диван и открыла окно. Ночной город шумел, где-то далеко лаяли собаки.
Телефон пискнул. Сообщение от Игоря: «Мариш, мы на вокзале сидим. Маме плохо. Может, передумаешь? Мы всё простим».
Марина усмехнулась. «Мы всё простим». Какое великодушие.
Она нажала кнопку «Заблокировать». Потом зашла в контакты, нашла номер Антонины Павловны. «Заблокировать».
Тишина. Благословенная тишина.
Завтра будет сложный день. Адвокат, заявка в управляющую компанию на смену замков, клининг для мягкой мебели. Но это будут приятные хлопоты. Хлопоты хозяйки своей жизни.
А сейчас Марина просто закрыла глаза и впервые за три месяца уснула крепким, спокойным сном, раскинувшись на своей огромной кровати, где больше никто не храпел и не пытался столкнуть её на край. Она была дома.