1. Первая глава.
Аллах повелел нам, рассказывая, увлажнять язык свой слюной скромности. И я, рассказчик, ни в коем случае не хочу называться автором всего, что прочтете вы ниже, если обладаете в достатке временем и терпением.
История эта сотни раз передавалась из уст одних в уши других, и от этих, последних - дальше. Так спускается с гор ручей, рожденный чистыми слезами ледника. Преодолевая пороги и перекаты ручей напнаполняется песком и солью, тленом и невидимой жизнью, но все же остается ручьем, пока не вливается в реку.
Так и история эта. Каждый рассказчик вносил в нее что-то свое, но суть ее от этого не изменилась. И я попытаюсь рассказать ее так как услышал, ну, может быть чуть добавляя от себя там, где мне изменит память.
Пусть же ручей этого рассказа вольется в реку твоей мудрости, читатель, и сделает ее немного полноводней.
Итак, однажды один бедный горшечник из Багдада добывал белую глину для больших кумганов, и, когда лопата его в очередной раз вонзилась в глину, услышал он звук, какой бывает, когда один металл встречается с другим. Горшечник, а звали его Хасим, руками разрыл глину вокруг этого места, и обнаружил небольшой запечатанный сосуд из светлого серебра, простой, не украшенный ничем, кроме собственной изящной формы.
Бросив корзины с глиной, Хасим поспешил домой и там, тайком ото всех, в комнате без окон, при свете чадящей плошки с салом, распечатал сосуд и наклонил его над чистым куском холста, чтобы самоцветы и жемчуг не раскатились по комнате.
Но из сосуда показалась струйка синего дыма, и возник из дыма перед изумлённым горшечником безобразный могучий джинн. Чалма его касалась потолка бедной мазанки, а плечи почти упирались в стены.
Хасим закрыл глаза, пал на колени, и приготовился предстать перед Аллахом, лихорадочно перебирая в голове четки своих грехов.
Надо сказать здесь, что джинн за прошедшие несколько тысячелетий сотни раз был освобождаем из своего сосуда и столько же раз заточен обратно хитростью и вероломством человека. Он вздохнул тяжело, от чего чалма слетела с плешивой головы горшечника и в стенах мазанки появилось несколько новых трещин.
После чего джинн, усевшись на пол, легонько постучал когтем на мизинце левой руки по темени коленопреклонённого горшечника. Зевнув так, что содрогнулись стены, джинн произнес нараспев, стараясь придать грубому голосу своему торжественное раболепие :
- О, великий, мудрый, испосланный мне Аллахом, освободитель, я, презренный раб твой, жду приказаний.
Горшечник возвращался к жизни медленно и постепенно. После повторного, более настойчивого стука когтем по темени, он открыл левый глаз, и тут же закрыл. После чего открыл правый. И так, одним глазом, мутным и округлившимся от страха, обозрел он могучую фигуру джинна.
- Кто ты? - спросил наконец бедняк, и сам едва услышал свой голос, хриплый и слабый.
- Я джинн, о мудрейший. Закон повелевает мне, будучи освобожденным из сосуда, исполнить любые три желания моего избавителя.
Горшечник призадумался после этих слов. Да и кто бы не призадумался. Вот, хотя бы ты, читатель, умудренный годами, опытом, изощрённый в битвах с изменчивой судьбой, подумай какие три желания, только три, целых три, всего лишь три, какие ты загадал бы исполнить могучему джинну?
Пока ты размышляешь, небольшой, но поворотливый ум горшечника уже нашел ответ на этот вопрос. Наверное ты, читатель, пожелал бы себе знаний, мудрости и благодати, но горшечник есть горшечник, не суди его строго. Он мало знал счастья в жизни, а горьких и голодных дней выпало на его долю множество.
Итак горшечник заговорил, а джинн впитывал его слова, казалось, не только ушами, как надлежит правоверным, а всем своим огромным безобразным телом. Многое Хасим успел не сказать, а подумать, и думы его были бессвязны. Медлительный верблюд его языка не поспевал за арабским жеребцом мысли :
- Высокий дом, очень высокий, стена вокруг дома, - говорил горшечник, вращая от вожделения незажмуренным правым оком, - многие стражники в богатых медных латах, и фонтаны в саду, да, сад! Обязательно обширный, красивый, и жены, много жен, и фонтан щербета, неиссякающий никогда, и в моих покоях маленький фонтан вина, которое полезно для изношенного моего организма, и чтобы я был строен и силен, и красив, и многими женами своими владел каждую ночь, не утомляясь, и ещё павлины, множество, и золотой халат, и еще...
- Ты хочешь быть здоров, богат и знатен ,- сказал джинн, зевнув. Так проводят черту под тем, что сосчитано и переписано тщательно.
- В общем, да ,- тихо ответил Хасим и открыл левый глаз, - но все это лишь первое желание, - добавил он торопливо.
- Повинуюсь, - ответил джинн.
И все стало так как хотел горшечник. Стал и дом и сад и стража, и павлины и золотой халат, и жены, конечно.
И сидели они с джинном на мягких бухарских коврах. У губ Хасима исходил сладким дымом золотой чеканный кальян, а в углу обширных покоев переливался рубинывыми струями фонтанчик с вином, полезным для здоровья.
Джинн молча ждал дальнейших указаний своего повелителя. Но Хасим, накинув на плечи халат, сплетенный из тончайших золотых нитей, промолвил :
- Я чувствую, джинн, впервые за многие годы, как чресла мои наполняет великая, неудержимая мощь. Я пойду к моим женам, а со вторым желанием мы решим завтра.
- Хорошо, господин, - ответил джинн, растянулся на ковре и уснул, сотрясая храпом высокую пальму, росшую под окном. Всю ночь с пальмы монотонно падали финики. А когда джинн всхрапнул последний раз, когда последний финик упал с пальмы, розовое, сонное, приподняв чадру облаков, поднялось дневное светило.
Но и на завтра, и на следующий день бывший горшечник не высказал своего второго желания. Джинн ел, что нравилось, пил, что покрепче, курил кальян и спал до обеда. Он, изучивший природу людских желаний и помыслов, как никто до него, и, пожалуй, после, знал уже что пожелает для себя Хасим, и что уготовил для него.
Когда прошло три дня и минуло три ночи, наполненные для джинна храпом и тревожными снами, а для господина его удовольствиями, Хасим пришёл к джинну, воссел на подушки мрачный и озабоченный и обратился к великану с такой речью:
- Скажи, джинн, почему я, простой человек, ломавший всю жизнь тело. Данное мне Аллахом, за медный грош, да за миску риса, почему я, живя сейчас в таком богатстве, праздности и здоровье бываю грустен и неудовлетворен? Это не второе желание, - добавил он, заметив блеск радости в желтых глазах джинна. - Это просто желание побеседовать с тем, кто живет уже неизмеримо долго и видел много чудесного.
- Что ж, - отвечал джинн, посапывая и отдуваясь, так как плотно пообедал только что тремя хорошо прожаренными молодыми барашками, - что ж, господин мой, давай побеседуем, тем более, что не знаю я точного ответа на твой вопрос. Я не мудрец, я исполнитель желаний. Но жил я действительно долго. И видел немало, и еще больше слышал от людей, да и не от людей тоже. Я расскажу тебе, пожалуй, историю про человека по имени Александр и про тайну Востока. Но, господин мой, история эта не короткая, достанет ли времени у тебя и желания слушать?
- Достанет, - отвечал ему Хасим, удобно устраиваясь на подушках и ближе пододвигая к себе блюдо сладкого прозрачного винограда.
- И еще, - снова заговорил джинн, - днем я буду рассказывать, а ночью спать, ибо по ночам ко мне приходят сны и видения, которые направляют мою жизнь, делают ее наполненной и красивой. Да и тебе нужно будет отдыхать и радовать своими посещениями жен, а возможно и размышлять о том, что я успею рассказать.
- Это так, - отвечал ему Хасим, - начинай же рассказ. Я слушаю.
2. Рассказ первый об Александре и богатом купце.
Жил человек, именем Александр, в далеком северном городе, где всегда холодно и дома строят из холодных камней. Воды там слишком много, тоже холодной, не утоляющей жажду, а пачкающей язык вкусом железа. Так далеко это место от благословенного Востока, что Аллах редко-редко обращает туда всевидящий взор, но, похоже, когда родился Александр, солнечным лучем благословение всевышнего прошло по его лицу.
Он был из богатой семьи и мог бы проводить дни в праздности в глубине холодного отцовского дома. Но Александр имел горячую кровь и живой солнечный разум. Он учился многому и более всего полюбил Восток.
Часто в той холодной стране рождаются люди, отмеченные солнцем. В темных своих каменных покоях, под низким небом грязно серого цвета, они, как накурившиеся опиума, бредят наяву с открытыми глазами. И бред их полон голубых минаретов, жаркого солнца, высоких глинобитных стен, стройных пальм и резкого, длительного утреннего крика погонщика верблюдов : "Вста-а-ава-ай!". От этого крика просыпаются они ночами и шепчут, как слова правоверной молитвы : Багдад, Хорезм, Исфаган...
Александр был из таких. И учителя его были такими. Вкусив их мудрости, познал он обычаи Востока, историю вознесений и падений бсчисленных султанатств и халифатов. Обучился священному арабскому, на котором говорил пророк, на котором составлены все законы и правила, и священные книги, а также персидский - нобходимый инструмент в устах поэта, мудреца, влюбленного и отдал дань таджикскому - горячему, яростному, жгучему языку базаров, жалящему, кусающему, насмешливо дерзкому языку.
И, как любой, в чьих жилах текла солнечная, горячая кровь, стал Александр томиться в сером тяжелом городе над серой холодной рекой. Он взял у своих учителей все, что могли они дать, но чувствовал, что не узнал Востока, не понял его. Не мог он выразить словами того, что текло, струилось по его телу, толкало в сердце и в голову , горячо билось в кончиках пальцев.
Не мог выразить на строгом арабском и на сладкотекущем персидском и на резком, звенящем таджикском - тоже не мог.
Но, быть может смирился бы Александр с этим незнанием, как смирились в своё время учителя его, если бы не послал Аллах в его город заезжего купца из Багдада.
Купец был немолод, но одержим недугом странствий, точившим изнутри его душу, заставляющим выбирать все новые пути для караванов и кораблей.
Встреча Александра с купцом была случайной, и как переросла она в тесные отношения рассказчика и слушателя, неважно для нашей истории. Но Александр часто стал бывать в доме, который занимал купец. И, почти каждый вечер за чашкой крепчайшего кофе, под всхлипы кальяна внимал Александр купцу, а купец впервые за долгую жизнь обрел слушателя.
Купец, закрыв глаза, откинувшись на подушки, говорил, медленно оглаживая сухой ладонью седеющую бороду, говорил о вшах, копоти и чаде караван-сараев, об остром запахе верблюжьего пота и прогорклого бараньего сала, о ворах, убийцах и курильщиках опиума.
А Александр видел за этими рассказами теплые ночи, высокое небо с крупными звездами, мягкие движения огромных мохнатых животных, вздыхающих во сне, миски - бронзовые, глиняные, медные, полные дымящегося, ароматного плова, невиданных людей в длинных халатах и чалмах с крашеными рыжими бородами и великий, деятельный, живой, горячий покой Востока.
Купец видел что слова его достигают ушей Александра преломленными, словно пропущенными через бассейн, полный розовых лепестков. И однажды купец сказал :
- Ты хочешь понять Восток. Послушай одну историю - в книгах ты не найдешь ее, а я слышал ее от стариков, когда сам был молод, слушай :
Жил был могучий шах и было у него три сына, красивые, как Иосиф, сильные, как Барс, мудрые, словно Аш-Шафи. Шах стал стареть, солнце его клонилось к закату, нужно было решать кому из трех оставить трон. По возрасту сыновья отличались днями, и не хотел шах чтобы возраст решал, кто будет наследовать ему.
Он призвал к себе сыновей и сказал им : Даю вам год сроку и свое отцовское благословение - привезите мне такие диковины, каких я не видел за долгую свою жизнь. И кто удивит и порадует меня больше других, тот и будет править после меня.
И выдал им казначей по тысяче динаров, и отправились братья в путь. Старший ушел с кораблем на Север, средний с караваном на Юг, а младший остался в городе, и, сменив одежду, стал торговать пряностями на базаре в большой богатой лавке.
Прошло десять лун. Старший брат возвращался с севера и вез в своей поклаже связки травы, на недолгое время возвращающей старикам силы и молодость. Средний брат шел уже с караваном с юга и вез в сумке говорящий камень, в котором собрана была мудрость тысячелетий. А младший брат многотысячно увеличив первоначальный капитал, тдержал уже в руках всю торговлю пряностями в государстве. Он за звонкое золото легко нанял разбойников, чтобы те убили его братьев и принесли ему то диковинное, что нашли они в дальних краях.
Так все и сделалось, как он задумал. И, по прошествии года, лишь он один предстал перед шахом и положил к подножию отцовского трона и пучок чудесной северной травы и сумку с говорящим камнем.
Шах погоревал о двух своих старших сыновьях и втройне обласкал младшего.
Купец замолчал, посасывая кальян.
- Это все? - спросил Александр.
- Нет, дальше старики рассказывали, что братья оказались живы и явились ко дворцу, а вероломный младший царевич умер в подземной тюрьме. Но я в это не верю. Я верю в другое - младший сын вскоре сумел избавиться от отца и сел на трон, правил долго, мудро и жестоко. Это Восток, Александр. Сказки хорошо слушать, подремывая, переваривая хороший обед. А в жизни все происходит иначе.
- Я не верю в такой Восток, - медленно проговорил Александр, наклонившись вперед, глядя в черный осадок на дне кофейной чашки, и не видя его.
- Хорошо, - сказал тогда купец, - вот тебе не сказка, а то что я сам видел и сам пережил:
Лет десять назад остановился я на ночь с караваном в одном селении. А в том селении жили два брата, воры и убийцы. И задумали они убить меня и моих людей и забрать товары, что я вез. Но начальник моей стражи был хитер и опытен. В то время, когда братья со своей шайкой напали на караван, их ожидали не сонные, отяжелевшие от обильной еды люди, а сильные бдительные воины. Все разбойники были перебиты, а чтобы их семьи не мстили нам, начальник стражи приказал убить их детей, женщин и сжечь дома.
Александр глядел на спокойное лицо купца и в непонимающих глазах его плескались ужас и отвращение.
- Это все? - спросил он, потому что купец замолчал, как бы окончив рассказ.
- Нет, это не все. Старший из братьев лишился глаза, но остался жив. И я пощадил его, сделал своим рабом.
- И что же было дальше?
- А ничего. Он до сих пор служит мне. Купец немного приподнялся на подушках, хлопнул в ладоши и крикнул : Мустафа!
В комнату, кланяясь и изгибаясь вошел высокий смуглый человек с черной бородой и черной повязкой, закрывающей правый глаз.
- Мустафа, - обратился к нему купец, - ты раб мой?
- Да, господин.
- Хорошо, Мустафа, покажи как ты меня любишь.
И Мустафа упал на пол и пополз к купцу, подвывая по-собачьи и, когда купец откинулся на подушки, стал лизать его туфли, продолжая тонко поскуливать, как бы от удовольствия.
Кофе и сытный обед подступили к горлу Александра, но он продолжал смотреть. И он увидел то, чего не видел купец. Единственный глаз Мустафы, черный трезвый оценивающе заглядывал за ворот рубахи на горло купца, почти скрытое бородой.
И Александр понял силу ненависти этого человека. И испугался ее. И это был первый шаг в его понимании Востока. Он ничего не сказал купцу, когда Мустафа был отослан и дверь за ним закрылась. А купец продолжал:
- Это Восток, Александр. Теперь ты понимаешь?
- Да, кажется, понимаю. - отвечал юноша. Но не в силах он больше был находиться в этом доме, распрощался и ушел.
А в ту же ночь Мустафа перерезал горло своему господину, выдавил ему глаза и зубами вырвал язык. Когда стража уводила его из дома купца, ион смеялся.
Так Александр начал понимать Восток, через отвращение и неприятие. И тогда же он ушел из дома отца на купеческом корабле на Юг. И однажды ночью, в трех днях пути от родного города, когда ходил он по палубе, мучаясь бессонницей, понял Александр, что купец знал о своем конце, ждал его, и даже, дразня, приближал насколько возможно.
Но знание это не принесло Александру облегчения. Знание это, как и любое другое, породило новое незнание, гораздо более обширное, чем прежде.
И с этим новым незнанием мы оставим пока Александра. Потому что вечер закрывает глаза цветов и открывает двери гаремов. Тебе пора, повелитель.
Так закончил джинн первый из рассказов об Александре.
3. Рассказ второй об Александре и уличном жонглере.
И настало утро. Запели птицы в прекрасном саду Хасима. Солнце вкрадчиво обласкало каждую травинку, каждый листик и стебелек, а потом ударило всей живительной силой своей мощно и опаляюще.
И, скучающий джинн, перебирая в блюде сладкие медовые груши, давя, сминая нежную их плоть, слизывая время от времени сладкий сироп с уродливых пальцев, продолжил рассказ :
- Прошло время. Сколько, не знаю я, да и никто не знает, наверное. Александр, по-прежнему молодой, из чего можно заключить, что времени минуло немного, жил тогда в Бухаре, и , ради заработка, так как отцовские деньги, взятые им с собой, давно кончились, ходил по канату с шестом, слушая крики толпы внизу тоненький звон меди и серебра, падающего в его тюбетейку.
А надо сказать, что Александр был высок, строен и ловок, искусство канатоходца давалось ему легко. А искусство это высоко ценится и на базаре Бухары и на других восточных базарах.
Когда под шум толпы на высоте пяти человеческих Ростов Александр плясал и переворачивался через голову, не расставаясь с длинным своим шестом, мысли его заняты были одним : сделать все хорошо, правильно, легко, красиво, и не упасть вниз на утоптанную, твердую, как обожжённая глина, землю.
Но, когда солнце, устав за долгий день, склонялось к Западу и гул базара дробился на тысячи малых шумов, растекаясь по чайханам и караван-сараям, он выходил на канат и с высоты просто смотрел на город, слушал протяжные крики муэдзинов с ближайших минаретов, заглушаемые время от времени ревом недовольного чем-то ишака или резким клекотом павлина в саду эмира.
В такие минуты он чувствовал, что душа его и душа Востока, душа этого города вошли в соприкосновение, и уже слились почти. В такие минуты он был счастлив.
Случай свел его с бродячим жонглером, повелевающим острыми кинжалами, горящими факелами и деревянными булавами. Мастерство жонглера было велико, и в хороший базарный день медное блюдо, которое ставил он на землю перед выступлением, заполнялось до половины.
Кроме того была у жонглера дочь, которая в отдельной палатке для богатой публики танцевала танец с браслетами, и красота ее, изящество тоже приносили жонглеру немалый доход.
Их места на базаре были рядом и случилось так, что через какое-то время жонглер и канатоходец стали выступать вместе и делить вечером выручку пополам, как водится между честными товарищами по ремеслу.
И Александр полюбил дочь жонглера, которую звали Ширин, и она относилась к канатоходцу более чем благосклонно.
Не знаю, была ли Ширин красива, и умна. Не знаю, Хасим, посчитал бы ты ее достойной своего гарема, но для Александра не было девушки лучше, не было плода желаннее. Он ведь был влюблен. А, как гласит древняя мудрость, чтобы понять влюбленного нужно взглянуть на девушку его глазами.
Но, как бы то ни было, Ширин была молода, весела, грациозна и не отвергала любви Александра, с молчаливого, впрочем, согласия отца. По-восточному неторопливо, но волнующе жарко, томительно дело шло к свадьбе. И пояс Александра тяжелел день ото дня отложенным серебром.
Однажды, сидя с Александром за вечерним чаем в небольшой чайхане, жонглер достал из сумки кожаный пояс, окованный медью, продетый сквозь толстое медное кольцо. Не давая в руки Александру, он показал ему пояс и рассказал его историю.
- Отец мой, Александр, был жонглером, как и я, а дед ходил по канату. Не было мастера равного ему на всем Востоке. Он мог с"есть миску плова на канате и запить пиалой чая, мог прыгать по канату на одной ноге и ходить на руках, удерживая шест ногами. Он мог все. - помолчав многозначительно, огладив бороду и взглянув на Александра искоса, жонглер продолжал , - это пояс моего деда. Дед хотел, чтобы я был канатоходцем. Это волшебный пояс. Кто носит его во время выступления, никогда не разобьется, сорвавшись с каната. Я вижу, что вы с Ширин любите друг друга и я благословляю эту любовь. Я дарю тебе этот пояс до свадьбы, но считай это свадебным подарком, ничего дороже у меня нет.
Жонглер передал пояс Александру и тот, помня что неприлично разглядывать подарок на глазах дарителя, сунул его за пазуху.
Вечером он передал Ширин разговор в чайхане и показал пояс. Близость свадьбы настолько вскружила головы молодым людям, что за ласками, за бессмысленными нежными словами, полными однако для влюбленных глубокой мудрости, не заметили они как прошла ночь.
И уже на исходе ночи, когда серебряный сумрак вливался в узкое окошко над дверью жилища Александра, истомленная теплотой и тяжестью его ладоней, горячностью его слов и нежностью губ, Ширин сама сбросила немногие покровы, которые оставались еще на ней. И утро увидело ее наготу, и Александр увидел как вознеслись над ним темно красные, рожденные его поцелуями, звезды ее сосков.
Ширин танцевала обнажённая, даже без привычных браслетов, без музыки, танцевала только для него. Руки ее скользящими змеями касались его лица, колени ее, смуглые, округляющиеся мерно двигались в ритме, который слышала только она сама. И когда он тоже понял, почувствовал, услышал этот ритм, он протянул руки к танцующей Ширин и обнял ее. И долго еще сердца их бились в едином ритме. И разорвал этот ритм лишь слабый вскрик Ширин.
И тогда увидели они, что уже утро. И пора им расстаться. И Александру показалось, что вот он - Восток, который познал он через любовь, через гибкое тело девушки, танцевавшей только для него без музыки, без одежды, без страха.
В тот день он поднялся на канат возбуждённый, мыслями весь еще там, с Ширин, в комнате своей. Поэтому про подарок жонглера вспомнил лишь в перерывах между выступлениями. Он достал из-за пазухи пояс и надел его. Пояс плотно лег на талию, а кольцо оказалось почти на спине. Александр решил передвинуть его на бок, но, когда потянул кольцо, ощутил вдруг под пальцами какие-то невидимые, но прочные нити, свисающие с него. В нитях была тяжесть и тонкость, как в золотой проволоке, но была и твердость Булата и изящество шелка. Александр отдернул руку от кольца, и решив не думать о том, что волшебно, а значит неподвластно разуму, поднялся на канат.
Базар подходил к концу. Утреннее возбуждение Александра прошло, сказывалась ночь без сна. Ноги его ступали все медленнее, движения становились все более неуклюжими и неловкими. И вот, когда он сделал высокий прыжок, правая нога не нашла опоры и шест тяжело ушел вниз, и в лицо ему с огромной скоростью кинулись лица тех, кто стоял на земле, наблюдая за представлением.
Но рвануло что-то поперек живота и падение его остановилось высоко над землей. Невидимые нити, свисавшие с пояса, захлестнулись за канат и Александр повис над толпой, оглушённый, растерянный, жалкий.
Медленно до него стал доходить шум людей внизу и дробиться на отдельные выкрики :
- Он колдун.
- Он должен был упасть.
- Он спас свою жизнь волшебством.
- Чародейство запрещено законом.
- Где городская стража?
- Смерть колдуну.
Его сняли с каната, и те, кто еще недавно, восхищенно задрав голову, следил за его движениями внимательно и удивлённо, теперь пытались дотянуться до него, схваченного стражниками, дотянуться, чтобы пнуть, ударить, оцарапать, ущипнуть...
В эти мгновения Александр понял, что зрители, может быть сами того не чувствуя, смотрят на канатоходца не потому, что он отважно делает акробатические трюки высоко над землей, а потому, что всегда есть реальная возможность падения с этой высоты. И самый главный, самый любимый трюк канатоходца - его падение. Сегодня он лишил их этого, и потому они злы и разочарованы.
- Будьте вы прокляты! - крикнул он в толпу на языке, которого никто не понял, и который сам он стал забывать.
Его избили и заперли в камере городской тюрьмы, пообещав утром скорый суд и скорую казнь за чародейство.
Но утром вместо суда стражники выволокли его на площадь и, наградив парой пинков, велели отправляться из города.
- Благодари Аллаха, бродяга, - сказал один из них и длинно сплюнул ему на халат слюной, желтой от крепкого чая. Александр пошел к жонглеру и там узнал правду. Жонглер плакал и царапал себе лицо, он грозил убить Александра, но был, похоже, в таком горе, что не мог поднять рук.
Из бессвязных его слов Александр понял, что Ширин продала себя в гарем к заезжему купцу и внесла за него деньги городской страже.
Так Александр прочел еще одно выраже ние на изменчивом, текучем лице Востока - выражение страдания и решимости, горечи и любви.
Не слушая более криков жонглера, он погнался за караваном, но не догнал его. В Бухару же он вернуться не мог.
Он хотел умереть. Но тело его хотело жить и он оставил напрасные попытки побороть инстинкт. И в этой печали оставим мы Александра, потому что слышу я голос муэдзина, возвещающего вечернюю молитву и мне, господин мой, пора отдыхать.
Так закончил джинн второй из рассказов об Александре.
4. Рассказ третий об Александре и султане.
Ночь была долгой для одних и краткой для других. Ночью этой два звездочета одновременно, один в Нюрнберге, другой в Мекке открыли новую звезду, но назвали ее по разному, и это станет причиной небольшой войны уже совсем скоро.
Ночью этой некий поэт, проведя время с обольстительнейшей Пери, нагоажден был дурной болезнью, отчего и умер через год, не успев наградить мир, в свою очередь, лучшей из своих поэм.
Этой же ночью Хасим не пошел в гарем и жены его спали спокойно, или метались в неудовлетворенных желаниях, как уж повелевал им темперамент. Хасим же в своих покоях, потягивая полезное для здоровья вино из серебряной пиалы, предавался размышлениям. О чем? Трудно сказать. В голове его перемешались любовь и смерть, канатоходцы, купцы и джинны, вкус крови и щербета, запах роз и верблюжьего пота. Да, ты прав, читатель, Хасим думал о смысле жизни. И, как все до него и после - ничего не придумал. И уснул незаметно, расплескав вино по ковру и парчовым подушкам.
В эту ночь джинну приснилось удивительное. Свободный от серебряного сосуда и от людей, требующих из века в век исполнения одних и тех же желаний, джинн бродил лесом, которого не видел никогда за свою долгую жизнь, а может и видел, да забыл. Он ночевал на берегу ручья, прямо на земле, проснувшись утром, когтем большого пальца доставал из ручья рыбу и пек ее в углях. Ему было вольно, хорошо, спокойно, и проснулся он, когда собирал крупные красные ягоды на зеленой поляне. А проснувшись, долго еще ловил ноздрями мглистый, дурманящий запах леса.
Как бы то ни было ночь кончилась. Солнце высушило легкое туманное покрывало утра и настал день. И к задумчивому джинну, полному ночных видений, явился Хасим, приготовившись слушать. И джинн, прочистив горло мощным покашливанием приступил к третьему рассказу:
- Александр был уже не юношей, зрелым мужчиной. Лет десять прошло после того, как ушел он из Бухары с опаленной душой и пустым карманом. И вот он в Исфагане - он воспитатель молодого султана. Парчовый чапан покрывает плечи его, на ногах его мягкие туфли, расшитые золотом, волосы и борода его расчёсаны и умащены благовониями. Но на лице Александра нет довольства и благодарности Аллаху. Заботы прячутся в морщинах на лбу. Александр ведет упорную войну с начальником дворцовой стражи за место в сердце молодого султана. И, похоже, грозит Александру позорное поражение и бесславное изгнание из дворца, если не плаха.
Начальник стражи Джамас уже у султана, уже шепчет что-то на ухо, не проснувшемуся еще властелину. Александр, прокрутив в голове эту картину, спешит в покои государя.
Но в это утро не суждено было Александру увидеть обожаемого господина. Не дойдя двадцати шагов до опочивальни султана, он провалился в подземелье, где ждали его два дюжих янычара, из числа самых доверенных слуг Джамаса. Его связали и засунули в большой кожаный мешок, после чего долго несли, а потом везли на верблюде.
Когда мешок открыли, был вечер. Алесандр даже развязанный не мог пошевелиться, повернуть голову, настолько затекло, стало непослушным его тело. Вокруг никого не было. Развязавшие его ускакали. Он лежал под грушевым деревом на траве, и в ветвях груши пела птица.
Слишком устал Александр и чересчур мучительным было путешествие в тесном мешке. Он уснул тут же на траве под пение птиц. Проснулся уже ночью, когда прохлада заползла под парчовый чапан.
Сон придал Александру сил и уверенности. Еще больше сил покидали ему страх и беспокойство. Его не было во дворце целый день, подлый Джамас наверняка воспользовался этим. Какие слова нашел он чтобы очернить Александра в глазах султана? Какими преступлениями наградил он его, не имеющего возможности защищаться? От этих мыслей Александр даже завыл тихонько и стал кидаться от стены к стене по маленькому садику, пока не нашёл калитки.
Около часа метался он вокруг стены, окружающей сад и дом, стоящий в саду, отбегал от нее то в одну сторону, то в другую, не теряя, впрочем, из виду плоскую крышу дома. Дважды он даже забирался на стену.
Взошла луна и осветила пустыню вокруг и одинокий зеленый сад и Александра, оседлавшего стену.
Вельможный воспитатель султана, потный, трясущийся слез со стены и побрел в дом. В доме все было устроено не роскошно, но удобно. Александр зажег лампу и упал на лежанку, покрытую несколькими одеялами.
Он почти успокоился и начал думать. В складках на лбу текла тень. Руки, лежащие вдоль тела, были расслаблены, только пальцы чуть подергивались. Глаза его были закрыты, а губы шевелились быстро, иногда чуть кривясь. Со стороны могло показаться, что на лежанке сумасшедший. Но смотреть на Александра со стороны было некому. Мысли же его вряд ли для кого могли представлять интерес. Думал Александр о султане и Джамасе. Что происходит сейчас во дворце? Почему Джамас не убил его? Быть может убьет еще?
Каждый из этих вопросов действительно приближал его к сумасшествию. Внезапно Александр почувствовал, что страшно голоден, больше суток он не ел ничего.
В самой маленькой комнате дома нашел он связки вяленой дыни, копчёное мясо, горку лепешек, набрал воды из родника и поел. Насытившись, он снова лег на лежанку. Все те же мысли, только более спокойно, неторопливо, следуя мелодии сытого желудка, звучали в его голове.
Решив, что либо султан вытащит его отсюда, либо завтра на свежую голову он сам найдет возможность вырваться из этой тюрьмы, Александр заснул, когда утро уже заливало белесым светом деревья в саду и глинобитная стена покрылась капельками росы.
В последующие три дня Александр четырежды пытался прорваться сквозь прозрачный воздух пустыни, и четырежды возвращался в оазис, почти без сил.
Потом два дня он лежал, словно в полусне, и не ел ничего, иногда лишь протягивал руку чтобы отпить воды из медного кувшина.
На исходе третьей ночи к изголовью его лежанки медленно и неслышно подошла женщина.
Немного повернув тяжелую голову Александр вглядывался в струящиеся ее черты, и узнал Ширин, но что-то еще неуловимо знакомое было в лице, в фигуре женщины. Она наклонилась и положила ему на лоб прохладную ладонь. Волосы ее посветлели и глаза в сумерках утра блеснули голубым. Непослушными губами на полузабытом языке Александр прошептал :
- Мама.
- Как ты живешь, сынок?
- Не знаю, мама, как придется.
- Ты совсем забыл меня, сынок.
- Да, мама, но теперь я вспомнил.
- Хорошо, лежи , и не вставай, я ненадолго. Я скоро уйду.
- Побудь еще, мама.
- Не могу, сынок, утро уже. Будь хорошим мальчиком, ине забывай меня.
- Мама!
Фигура у изголовья таяла, на миг обретала вновь черты Ширин, Ширин танцующей, Ширин влюбленной, и вот - остались только прохлада на лбу Александра, да что-то неуловимо шелковистое, ощущение чего-то легкого на кончиках пальцев.
Этим утром мысли Александра стали другими. Попыток вырваться из дома он не предпринимал больше. Работал в саду, готовил пищу, ходил по узкой стене, вспоминая упругий канат под ногой, молился иногда, хотя так и не сумел поверить в Аллаха всем сердцем, как не верил когда-то и в северного Бога. Самое главное, чем бы он не занимался, голова его оставалась свободной.
Он вспоминал то, что всегда старался забыть. Он вспоминал то, что ему пришлось забыть, чтобы выжить во дворце султана. Он вспоминал то, что никогда не стремился забыть, и все же забыл. Временами он чувствовал странную раздвоенность.
Один Александр, юный совсем, спрашивал его, старшего - что ты узнал за эти годы? Ты понял Восток? В чем его тайна? Чем он так притягателен для меня?
Александр не знал как ответить, он просто рассказывал о себе что помнил, что вспоминалось сейчас и искал в глазах юного себя понимания.
В раздумьях и необременительных ежедневных трудах прошёл год.
Однажды утром, когда Александр завтракал в доме, со стороны калитки послышался конский топот, ржание и громкие голоса. Он вышел в сад, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца и склонился в глубоком поклоне.
Сам светлейший султан шел от калитки к дому. Александр уже почти позабыл это бледное лицо, эти тонкие черные усики над полными малиновыми губами, эти холеные руки, которые он целовал так часто. Султан проследовал в дом за почтительно пятившимся Александром. Свита осталась в саду.
Султан и Александр говорили долго. Свита успела отдохнуть, поесть и проголодаться. Кони успели вытоптать половину травы в саду, а солнце медленно клонилось к западному краю пустыни.
Когда светлейший вышел из дома, он был задумчив и грустен. Александр шел за ним, опустив глаза, теребя край халата. На пороге султан обернулся:
- Мы не будем наказывать тебя, Александр.
- Благодарю вас.
- Оставайся, если хочешь.
- Я думаю Джамас вполне сможет заменить меня в сердце вашего величества.
- Джамас не выдержал пыток и умер вчера утром. Но мы уже жалеем об этом. Он был неглупый человек. Ты знаешь, Александр, Джамас говорил нам, что ты захочешь остаться. Он хорошо изучил тебя, наш начальник стражи. А мы лишились двух мудрых советников. Оставить тебе коня, Александр?
- Если ваше величество позволит, мне потому и хорошо, что я здесь как в тюрьме. Если у меня будет возможность уехать, я боюсь, что уеду. Я слаб, повелитель.
- Может быть тебя действительно посадить в тюрьму, - губы султана скривила усмешка, - если она тебе так нравится?
- Я не думаю, ваше величество...
- Ладно, ладно,- ладонь султана поднялась медленно и легла на плечо Александру, - оставайся, если так хочешь. Коня нам. Прощай, Александр.
- Прощайте, государь.
Когда голова последнего всадника скрылась за дальним барханом, из калитки одинокого дома, стоящего в пустыне, выбежал человек в распахнутом грязном халате и закричал вслед взметнувшейся пыли :
- Я передумал, ваше величество. Я еду. Подождите. Я не могу больше один, я передумал.
Его не услышали.
Полночи Александрибродил по пустыне и уснул в саду под грушей, как в первый день своего заключения.
А султан с двумя приближенными, догнав далеко уехавшую вперед свиту, весело рассказывал о кричащем, отчаявшемся человеке. И свита льстиво вторила смеху светлейшего.
Оставим же Александра в этом доме посреди пустыни, потому что я чувствую голод и утомление, да и в твоих глазах, господин, я читаю усталость и скуку.
Так закончил джинн третий из рассказов об Александре.
5. Рассказ четвертый об Александре и красавице вдове.
И пришло утро. Редкое утро. Нечасто тучи закрывают благодатное небо Востока. Нечасто идущий на базар торговец чувствует на своей щеке каплю дождя, а цветы в садах не спешат раскрываться.
Этой ночью джинн продрог, ночуя на открытой терассе и стук его зубов распугал всех птиц вокруг дворца Хасима и породил в городе тревожные слухи.
Сам Хасим, впрочем, согретый любовью своих жен, не чувствовал хмурости утра, а когда он пробудился ото сна, солнце уже стояло в зените, и остатки туч уплывали к Северу.
Почти согревшийся, но все еще укутанный огромным ковром, джинн сидя приветствовал своего господина. Хасим сел напротив, подоткнул подушки, и приготовился слушать.
И, потягивая горячий кофе из небольшого медного тазика, джинн заговорил :
- Подходил к концу третий год жизни Александра в пустыне. Вряд ли узнал бы султан сейчас своего любимца. Борода Александра отросла, и каждый день раздумий и одиночества добавлял ей седины. Великолепный халат его превратился в жалкие лохмотья, но в глазах, синих, как небо Востока, был покой и мудрость. И право сильного на смирение.
Стояли жаркие, душные ночи сентября. Переспевшие груши падали с дерева, оставляя черенки свои на ветках. Александр спал в саду, укрывшись лишь тонким одеялом, да положив под голову подушку, набитую конским волосом.
Разбудил его на рассвете верблюд, который мягкими губами задел его щеку в поисках павших груш.
Александр, не вставая с земли, посмотрел на огромное, белое, как созревший хлопок, животное, заглянул в глаза его, темные, покорные, усталые. И показалось Александру, что верблюд заговорит сейчас. Губы верблюда мягко двигались и лицо Александра окутывало его теплое дыхание, пахнущее сладостью груш.
Это была одна из минут, которые выпадают из течения времени, существуют отдельно. Одна из минут, которые мудрые могут возвращать, в которые умеют возвращаться.
Но послышался легкий стон и минута закончилась.
Александр поднялся и увидел на спине верблюда закутанную в белый бурнус фигуру со связанными за спиной руками. Ноги человека были спутаны под брюхом верблюда.
Разрезав веревки и подхватив легкое тело на руки, Александр направился к дому, и, пока шел, подумал что несет женщину. Почему-то это очень испугало его. Как-то так в его жизни случалось, что все, связанное с женщинами было изломанно, неправильно, исковеркано.
Он не признавался даже себе, что боялся женщин, но это было так.
Он не стал зажигать лампу в доме. За эти годы выучил Александр где что лежит, да и рассвет уже проникал в дверной проем, в узкое окошко. А еще он боялся увидеть женщину при свете. Вдруг она красива. Он так давно никого не видел, особенно женщин. Вдруг она красива.
Она была красива. Это было видно и в полутьме. Под белым бурнусом, который он снял осторожно, были на ней темно синие одежды траура. Лицо тонкое, припухлые губы, которые сушил бред, закрытые глаза.
Александр растер бескровные руки и лодыжки женщины, стараясь не смотреть ей в лицо. Потом он приготовил чай из трав, который должен был придать ей сил. Но когда он поил ее из маленького глиняного чайника, не смотреть ей в лицо было невозможно.
Хасим, что ты видишь в женском лице? Часто ли ты вглядываешься в лица своих жен? Ты думал когда-нибудь о том, насколько редко мужчина видит лицо женщины, не знающей, что на нее смотрят. Женское лицо в такие моменты перестает быть щитом, маской, оно становится окном, в которое может заглянуть мудрый или влюбленный. И то, что открывается в этом окне, люди не забывают.
Александр же был знающ, но не слишком и не влюблен, а лишь голоден. Он все же что-то увидел в этом лице, за этим лицом. Но к нашей повести это отношения не имеет, и мы оставим Александру эту тайну.
К вечеру, когда белый верблюд пожрал уже все груши, лежащие в траве и начал поднимать глаза к нижним веткам, когда Александр приготовил ужин, ему показавшийся роскошным, а гостье его, наверняка, скудным, к вечеру женщина открыла глаза.
И была уже ночь почти. Горела лампа. Был накрыт низкий столик и за едой слушал Александр рассказ женщины :
- Мы жили в Сиестане, отец мой растил рис. И братья. Много было работы, иссушающей тело, мало было денег, мало одежды, совсем не было украшений, - левая бровь женщины приподнимается - сожаление, презрение, насмешка?
- Меня зовут Хума, долгое время я спала в глуши рисовых полей, как под слоем пепла. И, как всегда бывает в сказках, но очень редко в жизни, меня полюбил сын визиря. Мне он не нравился, но что я понимала тогда, мне шел тринадцатый год и он дал за меня отцу богатый выкуп. Восемь лет я была его любимой женой. А три недели назад, охотясь на кабана, он упал с коня, разбил голову и умер.
Лицо женщины не выдавало печали, горя, скорее были в ее лице гнев и недоумение. Повертев в руке ленточку вяленой дыни, она продолжала:
- После смерти мужа я отправилась навестить отца, но караван наш захватили разбойники и только песчаная буря спасла меня. Караван разметало и испуганный верблюд увез меня, связанную, в пустыню. Дороги я не помню, и не помню как оказалась здесь. - впервые за все время ужина Хума подняла глаза и посмотрела в лицо Александру, - я не знаю кто ты, ты странный человек, похоже чужеземец, но ты спас мне жизнь и я сижу перед тобой с открытым лицом, делю с тобой трапезу, а значит ты мой господин и я согласна повиноваться тебе.
В тот вечер Александр ничего не ответил женщине. Он постелил ей на лежанке в доме самые мягкие из одеял, а сам ушел спать в сад.
Но уснуть в эту ночь Александру было непросто. Тело этой женщины, такое молодое, прекрасное, такое доступное было близко. Возникали перед глазами его помимо воли темные губы ее, руки, теребящие край платья, держащие пиалу с чаем, легкие, но крепкие.
Но он совсем не понял ее. Рассказ Зумы был скуден и не богат чувствами. Он ничего не узнал о ней, ничего из того, что вообще стоит знать о человеке. Он хотел ее тело, но боялся того, что скрывалось в душе этой женщины, за завесой матово черных зрачков. Он боялся, что ничего не найдет за этой завесой. И , когда руки его обнимут чудесные гибкие плечи Зумы, глаза его погрузятся в пустоту.
Уснул Александр лишь утром и проснулся оттого, что голова заболела напеченная солнцем. Хума уже приготовила завтрак, и они поели, почти в молчании.
Две ночи прошло так. На третью ночь вдова сама пришла в сад к Александру и любила его долго и сладко под грушевым деревом на тонком одеяле из верблюжьей шерсти.
Хума недаром была любимой женой сына визиря. Не было того, чего не знала бы она о теле мужчины и о своем собственном. Не было того удовольствия, той ласки, какую она не сумела бы подарить Александру.
Но утром, вспоминая ночь, он понял, что ни разу так и не сумел заглянуть в ее глаза, проникнуть глубже в ее естество, чем проникает всякий мужчина в тело всякой женщины.
И подумалось ему, что это, наверное и есть та тайна, разгадав которую, насытит он наконец свою душу и получит в награду покой и счастье.
Шли дни, месяцы. Ночь за ночью Александр и Хума проводили в любви, день за днем были они вместе - словами, взглядами, прикосновениями - и не узнал Александр ничего, и не получил ничего из того, о чем мечтал. А однажды, проснувшись, не нашел он рядом Хумы и не было верблюда в саду, и вещей женщины не было.
Следы верблюда, хорошо различимые на утреннем песке, уводили в пустыню и ничего не могли об"яснить, как ничего не об" ясняла чадра, завязанная узлом и брошенная на низкий столик у леданки
Когда долго человек один - он привыкает. Кровь словно останавливается в его теле и не будит никаких желаний. Но когда обретает он кого-то рядом с собой и еще ближе, когда желания разбужены, вновь смирить их тяжело, невозможно почти.
И Александр взял два меха с водой, и немного еды и пошел пустыней туда, куда вели верблюжьи следы, куда ушла Хума.
Аллах иногда благоволит безумным. Через три дня, почти умирая от жажды, Александр пришел к воротам Исфагана.
Давай же, господин мой, оставим его возле этих высоких бронзовых ворот, поскольку жажда мучит и меня. От рассказов горло мое пересохло и язык просит отдыха.
6. Рассказ пятый об Александре и чайханщике.
Ночь это ночь. А день это день. Каждое из времени суток прекрасно и необходимо. Так устроил Аллах, и не нам задумываться почему это так, а не иначе.
Наступило утро и Хасим вошел в покои джинна скучающий, недовольный, хмурый.
- Привет тебе, джинн, - сказал он, усаживаясь, - привет тебе. Который день ты потчуешь меня своими рассказами и я окончательно утратил к ним интерес. Мне надоело, джинн. Честно говоря, я даже не понимаю зачем ты рассказываешь мне это
- Что ж, Хасим, мой рассказ наверное скучен, утомителен и недостаточно связан. Но позволь, я все же закончу его. Обещаю - сегодня последний день.
- Хорошо, джинн, - зевнул Хасим и посмотрел в окно.
- Спасибо, господин, я начинаю :
Александр жил в Исфахане размеренной, простой, продуманной в мелочах жизнью. Он не вернулся ко двору султана, да и тот навряд ли принял бы " блудного воспитателя". Первые годы не оставляла его мысль найти Хуму, но потом все реже и реже вспоминал он о ней.
Александр работал подмастерьем у чеканщики, готовил медные и серебряные листы, следил за инструментом, помогал мастеру на базаре. Все вечера просиживал он в небогатой чайхане недалеко от мастерской.
Чайхана эта нравилась ему, потому что редко здесь бывали случайные гости. А все , кто сидел здесь изо дня в день, из вечера в вечер знали друг друга достаточно и достаточно прискучили друг другу. Александра устраивало такое уединение. Редко с ним заговаривал кто-нибудь, а он только с чайханщиком.
Но однажды чайханщик сам заговорил с Александром. Глаза его были красные, а лицо печально.
Испросив разрешения, он сел рядом с Александром и приказал сменить чайник и принести еще пиалу. Александр приготовился к длинному разговору, но рассказ чайханщика был краток : его сын заболел, и лекари были бессильны. Есть рецепт лекарства, способного излечить сына, но написан он на неизвестном языке, которого не знает ни один писец на базаре, ни один чужеземец в караван-сараях Исфагана.
Александр взял из рук чайханщика лист плотного пергамента, развернул его, и увидел, что написан рецепт частью на его родном языке, частью на очень близком.
- Я смогу перевести тебе рецепт, уважаемый, принеси мне тушь, палочку для письма и бумагу.
Закончив перевод, Александр не сразу отдал его в нетерпеливо протянутые руки чайханщика, он захотел узнать откуда этот пергамент появился в исфаханский чайхане.
- Ладно, Александр, только позволь я сначала отдам рецепт лекарю, чтобы он изготовил лекарство.
Вместо хозяина чайханы через полчаса появился слуга, разносящий чайники и пиалы и пригласил Александра в задние жилые комнаты. Там ожидал его чайханщик. Он зажег лампу и провел его в тёмную комнату без окон, служащую, похоже, кладовой. Поставив лампу на один из сундуков, чайханщик открыл другой и достал из него большую, сплетенную из толстой медной проволоки, крысоловку. Клетку он передал Александру, а сам сел на сундук.
Александр поднес клетку ближе к свету и стал рассматривать существо, сидящее за медными прутьями.
Ростом оно было в локоть, поросшее рыжей негустой шерстью, тело мускулисто. Руки и ноги были длинные и заканчивались когтями. Морда с двумя, выступающими из-под верхней губы клыками, узкими крысиными глазками и мохнатыми ушами , вызывала страх и брезгливость.
- Это обезьяна? - спросил Александр.
- Бесхвостая, гнусная обезьяна - это ты и вон тот жирный курдюк на сундуке, - проверещал внезапно из клетки карлик и клыки его обнажились больше. Голос у него был визгливый и пронзительный настолько, что Александр даже отскочил от клетки.
Существо в крысоловке продолжало неразборчиво ворчать что-то, иногда срываясь на визг, разобрать можно было только слово "обезьяна".
- Это детеныш дива, - сказал чайханщик.
- Я не знал, что у дивов бывают детеныши.
- Я тоже не знал, пока он не попался в мою крысоловку.
- Попался! - вновь заверещал див из клетки : да я просто был голоден!
- Он должен исполнять все мои желания, - пожаловался чайханщик : но он хитрит, проклятая нечисть. Написал рецепт лекарства для сына, но так, что понять его невозможно. Пожелал я золота - пожалуйста целый сундук, но ехать за ним нужно куда-то в южные моря, на какой-то остров, заселенный змеями и крокодилами. От него никакой пользы, кроме каждодневного визга и требований еды.
Александр продолжал рассматривать маленького дива, угомонившегося уже, сидящего в углу клетки на корточках так, что длинные руки лежали перед ним на полу. Александр подумал вдруг, что это, возможно, его удача, и сейчас он может пожелать то, что ему хочется больше всего, то, что искал он все эти годы.
- Ты можешь соединить мою душу с душой Востока, див? - спросил он сидящего в клетке.
- Я не понимаю чего ты хочешь, но я знаю кто мог бы тебе помочь, - див посмотрел на него исподлобья.
- Кто же?
- Это знание не поможет тебе. Человек этот еще не родился и родится не скоро, когда - я не знаю.
- Тогда, тогда дай мне вечную жизнь, див. Это ты можешь?
- Могу, - отвечал див и захихикал на редкость противно : только пусть он, - коготь дива указал на чайханщика : отпустит меня, пусть это будет последним желанием.
Чайханщик кивнул.
- Все равно мне от него никакого проку, одно беспокойство. Но, Александр, не доверяй ему. Он обманет, ты не получишь того, чего хочешь.
- Я попробую.
- Что, ж, пробуй, я пойду к сыну.
Чайханщик вышел и притворил за собой дверь.
- Начинай, див, чего ты ждешь.
- А ты освободишь меня?
- Да, даю слово.
- Слово? Слово...- див казалось перекатывал во рту звуки, как камешки, - хорошо, садись там.
Александр сел.
Уродливый карлик в клетке ритмично задвигал руками, застучал когтями по прутьям, по полу, глаза его загорелись ярче. Александр почувствовал головокружение, дурноту, а когда очнулся, все так же сидел на сундуке, только комната показалась ему более тёмной, да что-то давило на голову.
Он понял что макушка его упирается в потолок.
- Ну, освобождай меня, открывай скорее клетку, - хрипло визжал див.
- Погоди,- ответил Александр и не узнал своего голоса. Он поднес руки к лицу, и отшатнулся так, что стена за его спиной треснула и клетка упала с сундука. Вместо рук своих он увидел лапы с кривыми уродливыми пальцами и желтыми когтями.
- Что ты сделал? - закричал он, и люди в округе решили, что приближается землетрясение. Так силен был его голос.
Див в клетке снова захихикал:
- Но ты должен понимать - люди не живут вечно. Вечная жизнь дарована джиннам. И теперь ты джинн. Все, как ты хотел, а теперь отпусти меня.
И Александр отпустил дива.
- Что же было дальше? - спросил Хасим.
- Дальше? Дальше ничего не было. История Александра на этом заканчивается.
- Он стал джинном, таким как ты?
- Да, как я.
- А он нашел что искал?
- Нет, прошли тысячи лет, но человек, способный помочь ему, еще не родился.
- Может быть див обманул его?
- Нет, дивы не обманывают, икогда исполняют желания.
- Какую же мудрость я могу извлечь из твоего рассказа, джинн?
- Не знаю, господин. Я не мудрец, я исполнитель желаний.
- А чего бы ты сам хотел? У тебя есть желания?
- Да, господин, я хочу свободы.
- Я подумаю. А сейчас отдыхай... Александр, уже вечер, а я пойду и подумаю.
- До завтра, Хасим.
7. Последняя глава.
Читатель, ты здесь еще? Я закончил рассказ, но не видя твоих глаз, лица твоего, не знаю - каков он. Аллах награждает нас скромностью не всех и не в одинаковой степени. Я же всегда считал что награжден ею вполне. Потому - предвижу разочарование твое, читатель, и гнев твой за напрасно потраченное время.
Возможно, если ты не закрыл еще эту книгу, ты захочешь узнать что было дальше. Я удовлетворю это желание:
На следующее утро Хасим, мудрость которого была выше его происхождения, явил джинну свою волю. Он захотел знать языки зверей, птиц, а также все наречия людей - и это было вторым желанием Хасима.
А третьим повелением было укрыться джинну обратно в серебряный сосуд, что джинн и исполнил со вздохом. А Хасим, в неизмеримой своей мудрости залил горлышко сосуда сургучом и упрятал его в самой дальней комнате своей сокровищницы.
И Хасим был прав, несомненно. Ибо кто знает, что придет в голову сотворить и что взбредет в голову разрушить джинну, получившему свободу.
Если ты удовлетворен читатель, удовлетворён и я.
И пусть в будущем Аллах дарует твоим глазам зоркость по первым страницам книги различать, достойна ли она того, чтобы читать ее до последней строки.