— Ну чего ты стоишь? Возьми хоть пакет с обувью, тяжеленный же.
Дверь даже не скрипнула — Витя открыл её своим ключом. Елена Сергеевна замерла с полотенцем в руках. В прихожую, вытесняя запах её любимого лавандового освежителя, ввалился дух сырости, дешёвого табака и потного синтепона.
Витя ввалился следом. Куртка нараспашку, шарф волочится по полу. Ему сорок два, а вид такой, будто снова шестнадцать и он вернулся с футбола — грязный, шумный и уверенный, что ему сейчас нальют супа.
— Вить? — она наконец опустила руки. Полотенце было сухим, но пальцы вцепились в махровую ткань так, что побелели костяшки. — Ты чего без звонка? Случилось что?
Он пнул ногой огромный клетчатый баул. Тот проехал по светлому ламинату, оставляя мокрый грязный след от подтаявшего снега. Елена Сергеевна уставилась на эту чёрную полосу. Внутри, где-то в районе желудка, стало горячо и тесно.
— Развёлся я, мам. Всё. Финита. — Он стянул ботинок, наступая на пятку, и тот с глухим стуком отлетел в сторону обувницы. Мимо. — Светка, стерва, совсем с катушек слетела. Квартиру делить будем, но пока там жить невозможно. Я у тебя перекантуюсь.
Это был не вопрос. В конце фразы не было вопросительной интонации. Он просто констатировал факт, как диктор объявляет погоду.
Елена Сергеевна сделала шаг назад. На кухне тихо гудел холодильник, на плите в маленьком ковшике доходила овсянка на воде — её идеальный, выверенный по минутам завтрак. Сейчас было 9:15. В 10:00 у неё йога онлайн. В 12:00 прогулка в парке.
— Витя, — голос предательски сел, пришлось откашляться. — Подожди. Как перекантуешься? У меня же...
— Ой, мам, ну не начинай, а? — Он уже стягивал куртку, бросая её поверх банкетки, прямо на её аккуратно сложенный палантин. — Я жрать хочу неимоверно. Есть чё нормальное? Или опять эта твоя трава?
Он прошёл мимо неё на кухню, задев плечом. Широкий, грузный, пахнущий улицей и чужой, неустроенной жизнью. Елена Сергеевна осталась в коридоре. Она смотрела на гору вещей: два чемодана, баул, какие-то пакеты из супермаркета, из которых торчали провода и носки. Это не выглядело как "перекантоваться". Это выглядело как переезд.
Она пошла за ним. На кухне уже царил хаос. Крышка от овсянки лежала на столе, оставляя липкий круг. Витя стоял у распахнутого холодильника и чесал бок под свитером.
— Пусто, как в операционной, — резюмировал он, захлопывая дверцу. Магнитик с видами Плеса жалобно звякнул и съехал вниз. — Ладно, пельменей сварю. У тебя были в морозилке, я помню.
— Это на случай гостей, Витя.
— Ну вот, гость пришёл. Самый дорогой. Сын. — Он хмыкнул, достал пачку, разорвал её — целлофан полетел мимо мусорного ведра — и высыпал содержимое в кастрюлю, которую выдернул из шкафа с таким грохотом, будто искал там клад.
Елена Сергеевна села на стул. Краешком. Спина прямая, как учил инструктор по пилатесу, но плечи тянуло вниз, словно на них положили мешок с цементом.
— Ты надолго? — спросила она, глядя, как он наливает воду из-под крана, игнорируя фильтр.
— Как пойдёт. Пока эту дуру не дожму с разменом. Может, месяц. Может, полгода. — Он повернулся, опираясь поясницей о столешницу. Её идеально чистую столешницу. — А тебе-то что? Вдвоём веселее. Ты ж тут одна киснешь. Поговорить не с кем.
"Мне есть с кем поговорить, — подумала она, разглядывая крошку на его щетине. — Я разговариваю с тишиной, и мы отлично ладим".
— У меня режим, Витя. Я рано ложусь.
— Да я тихо буду! — отмахнулся он, включая газ на полную. Пламя лизнуло бок эмалированной кастрюли. — Чё ты как неродная? "Здрасьте, мама, пошёл вон"? Я, между прочим, с вещами. Куда мне идти? На вокзал?
Манипуляция была грубой, как наждачка. Раньше она всегда работала. Витя знал, на какие кнопки жать. "Мать должна", "ты же не откажешь", "мы же семья". Раньше Елена Сергеевна бросалась жалеть, кормить, уступать. Но сейчас, глядя на грязное пятно на полу, она чувствовала только глухое раздражение и страх. Страх, что её хрустальный мир, который она строила два года после смерти мужа, сейчас разобьют грязным ботинком.
Вечер превратился в пытку.
Витя занял зал. Её зал, где она обычно читала под торшером. Теперь там работал телевизор. Громко. Какой-то боевик, стрельба, визг тормозов.
— Витя, сделай тише, — попросила она, проходя мимо с чашкой чая.
— Да не слышно ж ничего, там диалоги бубнят, — буркнул он, не отрываясь от экрана. Ноги в серых носках лежали на подлокотнике дивана.
В ванной было ещё хуже. После его душа зеркало оказалось забрызгано, на полу — лужа. Тюбик с пастой валялся открытым, жирная белая гусеница ползла по раковине. Елена Сергеевна молча вытерла воду, закрутила крышечку. Руки дрожали. Она не стала ничего говорить. "Потерплю день-два, он успокоится, найдёт квартиру", — уговаривала она себя, ложась в постель.
Но сон не шёл. Сквозь стену просачивалось бубнение телевизора. Потом Витя пошёл на кухню — скрипнули половицы, хлопнула дверца холодильника. Загремела посуда. В два часа ночи он решил попить чаю.
Елена Сергеевна лежала, глядя в потолок, где мигал огонёк пожарной сигнализации. Раз в пять секунд. Красный всполох. Темнота. Красный всполох. Темнота.
Покой кончился.
Прошло три дня.
Квартира изменилась. Она "заболела". В прихожей теперь постоянно пахло его курткой — тяжёлый, кисловатый запах сырой шерсти и улицы, который не брали никакие диффузоры. На вешалке не осталось места для её пальто — всё заняли его бушлаты, ветровки, какие-то шарфы.
Витя не искал квартиру. Он вообще, кажется, не работал. Днём он спал до обеда, потом слонялся по квартире в трусах, разговаривая по телефону, потом смотрел телевизор.
— Витя, ты на работу не опоздаешь? — спросила она на четвёртый день, когда часы показывали полдень, а он только вышел из ванной, вытирая голову её гостевым полотенцем.
— Я отпуск взял. За свой счёт. Надо нервы подлечить, — он зевнул так, что хрустнула челюсть. — Мам, а чё у нас поесть? Пельмени кончились. Свари борща, а? Сто лет твоего борща не ел. У Светки руки из задницы, одни полуфабрикаты жрали.
"У нас". Это "у нас" резануло слух сильнее, чем просьба о борще.
— Я не буду варить борщ, Витя. Я ухожу в бассейн.
Он замер с полотенцем на голове, глядя на неё как на говорящую тумбочку.
— В смысле? А я чё есть буду?
— В магазине есть отдел кулинарии. Или свари сам. Картошка в нижнем ящике.
Она начала одеваться, чувствуя спиной его недоумённый, тяжёлый взгляд.
— Ты какая-то дёрганая стала, мам. Климакс, что ли, запоздалый? Или мужика завела?
Елена Сергеевна резко развернулась. Хотелось сказать ему всё. Про грязь. Про шум. Про то, что ему сорок два года, а он ведёт себя как паразит. Но привычка быть "хорошей матерью" сработала как предохранитель.
— Я просто хочу жить так, как привыкла, — сухо сказала она. — Ключи у тебя есть. Если уходишь — закрывай на два оборота.
В бассейне вода не успокоила. Она плавала от бортика к бортику, механически гребя руками, и в голове крутилась одна мысль: "Как его выселить?". Сказать прямо? Обидится. Скажет, что родная мать выгоняет на улицу. Начнёт давить на жалость.
Возвращаться домой не хотелось. Она тянула время. Зашла в кофейню, взяла капучино, который ей нельзя из-за давления, долго сидела, глядя на серую ноябрьскую слякоть за окном. Люди спешили домой. А у неё дома теперь был "филиал общежития".
Когда она подошла к своей двери, было уже семь вечера. В окнах горел свет. Причём во всех комнатах сразу. Счётчик в коридоре крутился как бешеный.
Елена Сергеевна тихо открыла замок. Из глубины квартиры доносился голос сына. Громкий, весёлый, с хрипотцой. Он с кем-то разговаривал.
— ...да нормально всё, говорю! — орал Витя, видимо, по громкой связи. — Место вагон. Старуха моя вообще незаметная, она то в бассейне, то в парке. Да и глуховата стала, по-моему.
Елена Сергеевна замерла, не сняв сапог. Она стояла в тёмном коридорчике, прижимая к груди сумку с мокрым купальником.
— Да не парься ты, Лёх! — продолжал Витя. Звук шёл с кухни. Слышно было, как он что-то жуёт. Чавкает. — Квартира трёшка, места всем хватит. Я тут подумал... на хрена мне сейчас ипотеку брать или съём этот? Деньги на ветер. Я тут осяду. Мать всё равно одна не тянет, квартплата конская. Я ей сказал, что временно, чтоб не бухтела, а так... Короче, перевози свои инструменты ко мне на балкон. Тут лоджия здоровая, мастерскую замутим.
Пауза. Видимо, собеседник что-то спросил.
— Да она только рада будет! — хохотнул Витя. — Ей же скучно. Внуков нет, батя помер. А так хоть движуха. И жрать приготовит, и уберёт. Она ж у меня советской закалки, для неё штаны в доме — это святое. Ну и что, что сын? Главное — мужик. Короче, давай, завтра подтягивайся. Пивка попьём, отметим новоселье.
У Елены Сергеевны перехватило дыхание. Воздух вдруг стал густым и вязким, как кисель. "Старуха". "Глуховата". "Приготовит и уберёт".
Она посмотрела на своё отражение в зеркале шкафа-купе. Оттуда на неё смотрела ухоженная женщина в модном пальто, с аккуратной стрижкой. Никакой "старухи".
Но Витя видел не её. Он видел функцию. Удобную бытовую технику с набором опций: "борщ", "стирка", "бесплатное жильё".
Она медленно поставила сумку на пуфик.
— А, кстати! — голос сына стал тише, доверительнее. — Я тут ключи нашёл от дачи в серванте. Думаю, может, мать туда на лето сплавить? Пусть воздухом дышит. А мы бы тут развернулись. Светка-то, сук.., всё отжала, но я своё возьму. Эта хата всё равно на меня частично записана была при приватизации, я документы видел. Так что я не в гости пришёл, я к себе пришёл. Понял?
Стук. Это он поставил кружку на стол.
— Ладно, давай. Завтра жду.
Елена Сергеевна почувствовала, как холодная ярость поднимается от пяток к макушке. Это было новое чувство. Не обида, не жалость, не раздражение. Это была ледяная, кристальная ясность.
"Приватизация", — вспомнила она. Да, Витя был прописан. Но от доли он отказался десять лет назад в пользу отца, когда ему нужны были деньги на первую машину. Отец ему тогда отдал накопления, а Витя подписал отказ. Он, видимо, забыл. Или думал, что она забыла. Или, что ещё хуже, считал, что может просто перешагнуть через неё, как перешагивал через лужи в грязных ботинках.
Она шагнула в кухню.
Витя сидел к ней спиной, закинув ногу на ногу. На столе стояла початая бутылка пива, вокруг были разбросаны очистки от рыбы. Чешуя блестела на скатерти, как мелкие монетки. Вонь стояла невыносимая.
— О, мам! — он обернулся, даже не пытаясь убрать ноги со стула. Лицо было красным, довольным. — А ты чё так тихо крадёшься? Я ж говорю — призраком стала. Слышь, завтра Лёха заскочит, мы тут посидим немного, чисто мужской компанией...
Елена Сергеевна подошла к столу. Она не кричала. Голос был тихим, ровным, страшным.
— Встань.
Витя моргнул, улыбка сползла с его лица.
— Чё?
— Встань, говорю. И возьми пакет.
— Какой пакет? Мам, ты чё, перегрелась в бассейне?
— Пакет для мусора, Витя. — Она взяла со стола бутылку пива. Тяжёлую, холодную. И медленно, глядя ему в глаза, перевернула её над раковиной. Пенная жижа полилась в слив. — Ты сейчас собираешь свои вещи. Всю эту рыбу. Свои грязные носки. Свои планы на мастерскую на моём балконе. И уходишь.
Витя вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.
— Ты чё творишь?! — взвизгнул он, глядя на пустую бутылку. — Совсем рехнулась на старости лет? Я к тебе по-человечески, а ты... Я сын твой! Я здесь прописан!
Елена Сергеевна подошла к нему вплотную. Она была ниже на голову, но сейчас казалось, что она смотрит на него сверху вниз.
— Ты здесь не прописан уже десять лет, Витя. Ты продал свою прописку за "Тойоту", которую разбил через полгода. Забыл?
Его глаза бегали. Он действительно забыл. Или надеялся, что забыла она.
— Да какая разница! — заорал он, брызгая слюной. — Куда я пойду?! Ночь на дворе! Ты мать или ехидна?
— Я мать, — она кивнула. — Поэтому я даю тебе выбор. Либо ты сейчас уходишь сам, и я даю тебе деньги на хостел на три дня. Либо я вызываю полицию и говорю, что посторонний мужчина угрожает мне расправой. А судя по твоему виду и запаху перегара, они поверят мне, а не тебе.
Витя побагровел. Его кулаки сжались. Вены на шее вздулись синими верёвками. Он шагнул к ней, нависая всей своей массой. В воздухе запахло агрессией — кислой и острой.
— Ты меня пугаешь, что ли? — прошипел он ей в лицо. — Меня? Да я сейчас...
Елена Сергеевна не отшатнулась. Она сунула руку в карман пальто. Пальцы нащупали холодный пластик телефона и баллончик, который подарила подруга.
— Что ты сейчас, сынок? — спросила она очень тихо. — Ударишь? Давай. Только помни, что замки я сменю ровно через час после того, как за тобой захлопнется дверь.
В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода из крана, который он забыл закрыть до конца. Витя смотрел на неё, и в его глазах менялось выражение: от ярости к недоумению, а потом — к страху. Он вдруг понял, что перед ним не "мама", которая подует на коленку. Перед ним чужая женщина, которая будет защищать свою территорию насмерть.
Он резко выдохнул, отвернулся и с размаху ударил кулаком в стену. Штукатурка посыпалась мелкой крошкой.
— сук.., — выплюнул он. — Ну и живи одна. Сдохнешь тут, никто и стакана воды не подаст.
Он рванул в коридор. Елена Сергеевна стояла и смотрела на вмятину в стене. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, но она знала: это ещё не конец. Он не уйдёт так просто. Он вернётся за вещами. И он ещё не знает самого главного — того, что она нашла сегодня днём в почтовом ящике. Письмо из банка на его имя...
Читать 2 часть>>>