Штраф пришёл в июне. Три тысячи рублей за сорняки. Зинаида повертела бумажку и положила на стол рядом с другими — неоплаченными счетами, рекламой ритуальных услуг, открыткой от бывших учеников. Год прошёл. Целый год с того дня, как Виктор не проснулся.
Она подошла к окну. Сад зарос бурьяном по пояс. Крапива подобралась к самому крыльцу, а дорожки исчезли под лопухами. В углу участка торчала яблоня — та самая, которую Виктор посадил в год их свадьбы. Ветки засохли. Листьев не было.
Раньше Зинаида проводила в саду каждый день. Тридцать лет преподавала биологию в школе и говорила детям, что растения чувствуют заботу. Что они отвечают на голос. Что сад — это разговор, который никогда не заканчивается.
Теперь ей нечего было сказать.
Соседка Тамара заходила в первые месяцы. Приносила суп, пироги. Зинаида брала еду, благодарила и закрывала дверь. В какой-то момент Тамара перестала приходить.
Дни сливались в одну серую полосу. Она вставала, пила чай, сидела у окна. Иногда включала телевизор — просто чтобы был звук в доме. Иногда разговаривала с Виктором вслух, как будто он ещё здесь.
Потом понимала, что делает, и замолкала.
***
Она услышала звук и не сразу поняла, что это. Скрежет металла по камню. Потом — хруст веток.
Зинаида отодвинула занавеску. В саду стоял мужчина — невысокий, жилистый, за шестьдесят. Он срезал крапиву у забора, методично и спокойно, словно делал это каждый день.
Она вышла на крыльцо. Солнце ударило в глаза — она забыла, каким ярким оно бывает. И каким тёплым.
– Вы кто?
Мужчина обернулся. Лицо обветренное, глаза прищуренные от света. Он посмотрел на неё, потом в сторону — и только тогда ответил:
– Меня наняли привести участок в порядок.
– Кто нанял?
Он снова помолчал. Эта пауза — она потом привыкнет к ней — длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы обдумать ответ.
– Оплачено за три месяца. Инструмент свой.
Зинаида хотела спросить ещё, но он уже отвернулся. Крапива падала к его ногам ровными пучками.
Она постояла минуту, потом зашла в дом. Какая разница, кто нанял. Соседи, наверное. Или соцслужба — после штрафа. Ей было всё равно.
Зинаида села у окна и стала смотреть. Мужчина работал ровно, без суеты. Движения точные, экономные. Видно, что не первый год держит в руках секатор.
Виктор так никогда не умел. Он любил сад, но руки у него были инженерные — привыкли к чертежам, а не к земле. Сажал криво, поливал слишком много, путал сорняки с рассадой. Зинаида смеялась над ним, а он не обижался. Говорил: «Ты у меня главный агроном, а я — подсобный рабочий».
Она отвернулась от окна. Глаза защипало.
***
Его звали Геннадий. Это она узнала через неделю, когда впервые вынесла ему воды.
Он работал с семи утра до обеда. Молча. Без радио, без звонков, без перерывов на разговоры. Только хриплое дыхание да звук инструментов.
Зинаида смотрела на него из окна и думала, что так, наверное, работают люди, которым больше нечего делать. Которым работа заменяет всё остальное.
Она узнавала это чувство.
В тот день было особенно жарко. Она налила воды в старый Викторов термос — он год простоял на полке — и вышла в сад.
– Держите.
Геннадий выпрямился. На тыльной стороне его левой руки белел старый шрам — длинный, неровный.
– Спасибо.
Он пил долго. Зинаида стояла рядом и чувствовала под ногами землю. Влажную, тёплую. Запах забытый, но родной — так пахнет сад, когда за ним ухаживают.
– Яблоню посмотрю завтра, – сказал он, возвращая термос. – Может, ещё живая.
– Не надо. Она засохла.
– Посмотрю, – повторил он и вернулся к работе.
Зинаида хотела возразить, но передумала. Пусть смотрит. Что она теряет.
На следующий день она снова вынесла воды. И на следующий. Это стало привычкой — единственной новой привычкой за год. В одиннадцать часов, когда солнце поднималось высоко, она выходила на крыльцо с термосом. Он брал, благодарил, пил. Иногда говорил два-три слова о работе. Чаще — молчал.
Ей нравилось это молчание. Оно не требовало ничего. Не нужно было улыбаться, отвечать на вопросы «как ты?», делать вид, что всё в порядке. Просто стоять рядом с человеком, который работает.
***
Дни шли. Июль перевалил за середину. Сад менялся.
Там, где был бурьян, появились дорожки. Старые, выложенные Виктором двадцать лет назад — Зинаида и забыла, какие они красивые. Плитка с узором, местами треснувшая, но крепкая.
Клумбы тоже проступили из зарослей. Пустые, чёрные — но уже клумбы, а не куча земли.
Геннадий работал. Она смотрела.
Сначала — из окна. Потом — с крыльца. Потом — с садовой скамейки, которую он очистил от мха и отполировал.
Однажды он обрезал яблоню. Зинаида вышла, когда он уже заканчивал. Сухие ветки лежали на земле — много, целая куча. Дерево стало ниже, прозрачнее.
– Зачем? Она мёртвая.
Геннадий прежде чем ответить посмотрел в сторону, на забор.
– Посмотрим. Корни крепкие. Бывает, что оживают.
– Виктор её посадил, – сказала она. Сама не знала зачем. – В год свадьбы. Тридцать один год назад.
Он кивнул. Ничего не сказал. Но она заметила, как дрогнула его рука на секаторе.
– Он говорил, что яблоня — это как семья. Сначала тонкая, хрупкая. Потом корни уходят глубоко, и её уже ничем не вырвать.
Геннадий посмотрел на дерево. Потом — на неё.
– Хороший был человек, – сказал он тихо.
– Ты его знал?
Пауза. Дольше обычной.
– Слышал.
Он вернулся к работе. Зинаида постояла ещё минуту, потом ушла в дом. Что-то было не так в этом разговоре. Но она не могла понять — что.
***
В августе они впервые работали вместе.
Геннадий копал лунки для астр. Рассаду он привёз сам — сказал, что осталась от другого заказа. Зинаида сидела на скамейке и смотрела.
– Помочь? – спросила она, сама удивляясь своему голосу.
– Держи. – Протянул маленький совок.
Зинаида встала. Земля под ногами была мягкой, рыхлой. Она присела рядом с первой лункой.
– Глубже, – сказал Геннадий. – Корни должны лечь свободно.
Она копнула глубже. Руки сами вспомнили, как это делается. Тридцать лет назад она учила детей сажать фасоль в школьном дворе. Объясняла, что каждое семечко — это спящая жизнь.
Они посадили двенадцать кустов. Молча. Только иногда он говорил «глубже» или «чуть левее». И она слушалась.
Когда закончили, солнце уже садилось. Зинаида посмотрела на свои руки — в земле, с выступающими венами. Когда-то они были умелыми.
Может быть, ещё будут.
– Завтра полью, – сказал Геннадий.
– Я сама.
Он посмотрел на неё с чем-то похожим на улыбку. Не улыбка — так, тень. Но она заметила.
В ту ночь Зинаида впервые за год уснула быстро. Без таблеток, без долгого лежания в темноте. Ей снился сад — зелёный, живой. И Виктор где-то рядом.
***
Деньги она предложила ему трижды.
Первый раз — в начале, когда он только пришёл. Он покачал головой.
Второй раз — в конце июля, когда сад уже был наполовину расчищен. Он сказал: «Оплачено».
Третий раз — после астр. Она положила конверт на скамейку, а он не взял. Конверт лежал до вечера, потом она забрала его обратно.
– Кто тебя нанял? – спросила она в тот день.
Он молчал дольше обычного. Потом сказал:
– Какая разница.
– Мне важно.
– Почему?
Зинаида не знала, как ответить. Важно — и всё. Потому что год она была одна. Потому что никто не приходил. Потому что это первый человек за год, который делает для неё что-то хорошее. Она хотела знать — за что. За деньги? За жалость? За долг?
– Просто важно, – сказала она.
Геннадий кивнул. Но не ответил.
Она спросила Тамару. Соседка удивилась.
– Какой садовник? Я никого не нанимала. Думала, ты сама наконец взялась.
Значит, не Тамара. Тогда кто?
***
В середине августа она нашла его в сарае.
Сарай был Викторов. Там хранились инструменты, старые доски, коробки с вещами, которые жалко выбросить. Зинаида туда не заходила с прошлой осени.
Геннадий стоял у верстака. В руках — фотография. Старая, пожелтевшая, с загнутым уголком.
Она подошла ближе. Он не спрятал — не успел.
На фотографии были двое мужчин. Молодых, улыбающихся. Один — Виктор. Ей тогда было бы сорок три, ему — сорок девять. Пятнадцать лет назад.
Второй — Геннадий. Моложе, без этих морщин, без седины. Но те же глаза. Тот же шрам на руке.
– Откуда это у тебя?
Он молча положил фотографию на верстак.
– Ты знал его.
Это был не вопрос. Он кивнул.
– Давно?
Пауза. Взгляд в сторону.
– Давно.
Зинаида забрала фотографию. Виктор на ней смеялся — так, как смеялся только когда был по-настоящему счастлив. Широко, открыто. Она помнила этот смех. Он часто смеялся так в первые годы. Потом реже.
– Почему ты не сказал?
Геннадий сел на табурет. Потёр шрам на руке. Она заметила это движение и поняла, что видела его раньше — много раз. Он всегда так делал перед тем, как ответить на трудный вопрос.
– Не хотел бередить.
– Что именно?
Он поднял глаза. Впервые за всё время — смотрел прямо на неё.
– Я должен был ему.
***
Они сидели на крыльце. Солнце село, но было ещё светло — мягкий серый свет, какой бывает в августе перед сумерками. Астры уже принялись. Яблоня в углу сада стояла тёмным силуэтом.
Зинаида принесла чай. Они пили молча — несколько минут. Она ждала.
– Нина, моя жена, заболела пятнадцать лет назад, – заговорил Геннадий наконец. Голос хриплый, тихий. – Нужна была операция. Денег не было. Я занимал везде — отказывали. Банки, друзья, родственники. А потом Виктор узнал.
Он помолчал.
– Мы не так близко дружили. Работали вместе, на одном заводе. Иногда обедали в одной столовой. Он узнал случайно — я кому-то рассказывал по телефону. В курилке.
Зинаида слушала.
– Он подошёл после смены. Спросил, сколько надо. Я сказал. А он достал деньги. Просто достал и дал. Без расписки. Сказал — вернёшь, когда сможешь.
– Виктор никогда не рассказывал.
– Он такой был. Я просил никому не говорить. Стыдно было — чужой человек помог, а свои отвернулись.
Да. Он был такой. Зинаида знала. Тридцать один год знала.
– Нина прожила ещё двенадцать лет после операции. Хорошие годы. Потом ушла. Три года назад. Я хотел вернуть деньги раньше — не получалось. Всегда что-то.
Его голос дрогнул.
– А потом я узнал, что он умер. Увидел в газете — штраф за сорняки. Адрес. Узнал дом. Тот самый. Я здесь был один раз, пятнадцать лет назад. Забрать деньги. Виктор сам позвал — сказал, жена пирог испекла. Ты угощала меня тогда. Яблочный пирог.
– Я не помню, – призналась она.
– Неважно. Я помню.
Он поставил чашку на перила.
– Меня никто не нанимал. Я сам пришёл. Отдать долг.
– Долг?
– Саду. Ему. Тебе.
Он посмотрел на яблоню.
– Думал — поработаю, уйду. Сделаю, что смогу, и уйду. Совесть хоть немного отпустит. Но потом ты вышла. С термосом. И я понял, что не могу уйти.
Зинаида теребила обручальное кольцо на пальце. Привычка — за год стала постоянной.
– Почему не сказал сразу?
– Стыдно было. Пятнадцать лет не мог вернуть. А теперь уже и некому.
Она смотрела на него. На морщины, на седину, на шрам. На руки в мозолях — руки человека, который всю жизнь работал.
– Ты ничего не должен, – сказала она.
– Должен. И Нина хотела бы, чтобы я вернул. Она всегда помнила.
– Деньгами?
– Хотя бы так.
Он показал на сад.
– Виктор любил его. Я помню, как он говорил. В тот день, когда я забирал деньги. Он показывал мне участок. Говорил, что сад — это разговор. Который никогда не заканчивается.
У Зинаиды перехватило горло.
– Он правда так говорил?
– Слово в слово.
Она встала. Подошла к перилам крыльца.
– Значит, разговор продолжается, – сказала она тихо.
Геннадий тоже встал.
– Тогда я ещё поговорю. Если ты разрешишь.
***
Ночью она не спала. Лежала и смотрела в потолок. Думала о Викторе. О деньгах, которые он дал когда-то чужому человеку. О том, что он никогда не рассказывал.
Это было на него похоже. Помочь — и забыть. Не для благодарности, не для памяти. Просто потому что мог.
Она вспоминала их жизнь. Тридцать один год. Не всегда лёгкие — были и ссоры, и молчание. Но он всегда возвращался.
Теперь возвращаться некому.
Она думала о Геннадии. О том, как он приходил каждый день. Как молча работал. Как смотрел на яблоню.
Он пришёл отдать долг мёртвому. А остался — зачем?
Под утро она поняла.
Он остался ради неё.
***
Сентябрьское утро было холодным. Зинаида накинула свитер и вышла в сад.
Трава блестела от росы. Астры уже цвели — розовые, белые, сиреневые. Она сама посадила их. Сама поливала каждый день.
Яблоня стояла в углу — обрезанная, невысокая. Зинаида подошла ближе.
На одной из веток виднелись почки. Маленькие, зелёные. Живые.
Она протянула руку и коснулась их. Они были настоящие.
Яблоня, которую Виктор посадил тридцать один год назад. Засохшая. Мёртвая. Ожила.
– Я же говорил.
Зинаида обернулась. Геннадий стоял у калитки. В руках — ничего. Не инструменты, не рассада. Просто пришёл.
– Ты пришёл.
– Пришёл, – он кивнул. – Если ты не против.
– Зачем?
Он снова помолчал. Посмотрел в сторону, на астры. Потом — на неё.
– Можно я буду приходить? Не из-за долга. Из-за тебя.
Зинаида стояла у яблони. Виктор посадил её в год их свадьбы. Говорил — яблоня как семья. Корни уходят глубоко. Её уже ничем не вырвать.
Она засохла. Все думали — мёртвая. Но корни оказались крепкими.
Бывает так — что-то умирает, а потом оживает снова. Не таким, как раньше. Другим. Но живым.
Она подошла к Геннадию. Посмотрела на его руки — в мозолях, со шрамом на левой.
И взяла его за руку.
Кольцо на её пальце блеснуло на солнце. Она не сняла его. И не снимет. Виктор был с ней тридцать один год. Это никуда не денется.
Но это не мешало — держать другую руку.
– Оставайся, – сказала она.
Геннадий сжал её ладонь.
Сад вокруг них молчал. Астры кивали на ветру. Яблоня стояла — с новыми почками на старых ветках.
Это было хорошее молчание. Такое, в котором всё уже сказано.