ОПЕРАЦИОННАЯ: 17:45
В тот день городская больница напоминала разворошенный муравейник, затопленный всполохами мигалок и людскими криками. Внутри воздух был густым, наполненным запахом антисептика, пота и страха. Медсестры метались по коридорам, белые халаты мелькали, словно призраки. В приемной стоял гул — стон раненого, плач ребенка, телефонные разговоры. Любой посторонний, оказавшийся в этой суматохе, содрогнулся бы от мысли, как здесь вообще может что-то работать, в таких-то условиях. Но механизм работал, шестеренки крутились. Слаженная работа кипела.
Его привезли в 17:45. Огнестрельное, служебное. Тело, прошитое свинцом, сразу повезли по зеленому коридору в операционную. Двери распахнулись, поглотили каталку, и захлопнулись, отсекая внешний мир. Требовалось незамедлительное вмешательство. Часы, тикающие в груди, уже отсчитывали последние секунды.
ПРОСТАЯ АРИФМЕТИКА
Сергей Макаров пошел в полицию не из-за жгучего желания наводить порядок. Нет. Его влекло другое — сухой расчет, простая арифметика. Служба была быстрым, хотя и ухабистым, трактом к ранней пенсии. Он видел себя в будущем, в сорок пять: крепкий еще мужчина, свободный, со стабильной пенсией от министерства внутренних дел. И тогда-то начнется его жизнь. Настоящая. Та, о которой он всегда мечтал.
Всё дело в том, что Сергей Макаров дышал не воздухом, а запахом скипидара и акрила. Он обожал рисовать, и всегда грезил быть художником. Рисование было для него не просто хобби, а второй, тайной, подавленной системой кровообращения. В отпуске, на курорте с женой Людмилой и давно выросшими детьми, он всегда находил предлог ускользнуть к той части набережной, на которой толпились художники, продающие солнце, море и портреты, запечатленные на холсте.
Сергей завидовал им тихой, сокрушительной завистью. Конечно он понимал, что это грошовое ремесло, что они рисуют одни и те же кипарисы и парусники для приезжих. Но они были свободны. Ему казалось, что эти художники воплотили в жизнь его мечту, словно украли её у него. Он стоял и завороженно смотрел, как рождаются мазки, как из хаоса цвета возникают линии и очертания. Правда его бесили те, кто писал мифические «Венеции» и «Альпы» — разве мало красоты вокруг? Вот этот треснутый причал, облепленный ракушками, вот эти загорелые старики, эти девушки, возлежащие в лежаках… Ведь это же готовые картины. Он бы их написал. Обязательно. Потом.
Жизнь он прожил по пунктам. Учеба, служба, раняя женитьба, дети, дом, машина. Нигде не задерживался, все схватывал на лету. К сорока пяти все пункты были исчерканы галочками. Дети выпорхнули, обзавелись своими семьями. Кредит на дом выплачен. «БМВ» в гараже не новый, но свой. Людмила уже присматривала каталоги туров в Грецию. Он кивал, улыбался, а сам думал о мольберте, который купит в день выхода на пенсию и поставит во дворе. О пустых холстах, ждущих его.
Его служба словно подыгрывала его планам. Читая некоторые сводки, он порой недоумевал: где такое происходит? Перестрелки, налеты, поножовщина? В его районе, на его участке, царила благословенная дрема. Мелкие кражи, да ссоры из-за парковочного места у магазина. Рутинная канитель, которую он отрабатывал автоматически, мысленно смешивая краски для будущего морского пейзажа.
ТРИДЦАТЬ СЕМЬ ДНЕЙ
До пенсии, до мольберта, до той самой жизни оставалось тридцать семь дней.
Именно тогда, в смену, которая ничем не предвещала беды, пришел вызов. В этот раз оказалась не бытовуха. На «Ленина, 14», в отделение «Восточного банка», нападение на инкасаторов. Действовали залетные. Горячее.
Экипаж Макарова был ближайшим. Сергей завел «Ладу», и в салоне, пропахшем старым пластиком и табаком, вдруг стало душно. В груди, под аккуратно застегнутым кителем, что-то екнуло — тупой, тяжелый удар тревоги. Не страх даже, а предчувствие, холодное и липкое, как подкожный синяк. Он отмахнулся. Ерунда.
Они выскочили на указанную улицу как раз в тот момент, когда серая «Тойота» с затемненными стеклами рванула с места. Погоня. Рев мотора, визг шин. Мир сузился до полосы асфальта и кормы чужой машины. Перехват. «Тойота» вжала тормоза, занесло. Двери распахнулись, и оттуда вывалились фигуры в черном. И было уже неважно, грабили они банк или инкассаторов. Важен был ствол в руках у первого. Длинный, черный, уродливый. Калаш.
Прогремело. Стекло со стороны пассажира осыпалось алмазной пылью. Кто-то кричал. Потом грохнуло снова, уже ближе. Сергея дважды толкнуло в грудь — будто кувалдой. Он не понял сразу. Посмотрел вниз, на свой китель, ожидая увидеть дыру, кровь. Но ничего не увидел. А в ушах уже стоял нарастающий гул, как в морской раковине. Свет сполз в тоннель. Крики, пальба, вой сирен — всё это уплывало куда-то далеко, становилось похоже на плохо настроенное радио. Он подумал о красках и потерял сознание.
ПОСЛЕДНИЙ ШТРИХ
Врачи в операционной боролись с профессионализмом, граничащим с яростью. Скальпели блестели под лампами, руки в перчатках двигались уверенно и быстро, отсасыватели хлюпали, унося кусочки жизни. Они сшивали, прижигали, останавливали. Они бились за него, за этого незнакомого сержанта, со всем пылом, на который только были способны.
Но внутри, под сломанными ребрами, разорвалась та самая нить, на которую были нанизаны и мольберт на даче, и запах свежего холста, и обещание, данное самому себе на той набережной. Нить, ведущая в будущее, которое было так близко.
Кардиомонитор издал протяжный, неумолимо ровный звук. Линия, до этого прыгавшая в тревожном танце, распрямилась. Застыла, словно линия горизонта на самой тоскливой картине в мире...
НЕПОЙМАННЫЙ СВЕТ
Следующим летом набережная была по-прежнему многолюдна. Пахло морем и жареными мидиями. Художники, вольные и голодные, выставляли свои работы. Кто-то писал море, кто-то — смешные шаржи для туристов.
Людмила Макарова на ту набережную не поехала. Она сидела дома, в чистом, выстроенном и полностью оплаченном доме, и смотрела в окно на пустой двор.
А на причале, который так хотел написать один сержант, солнце по-прежнему отбрасывало золотые блики. Свет был идеален для картины. Просто некому было его поймать.
История вымышленная, все совпадения случайны.