Часть 1. ПОРЫВ К ИСКУПЛЕНИЮ
Я вытирала чашку, следя за тем, как Саша, пятнадцать лет отроду и вся наполненная бурей, ковыряла вилкой салат. Ее молчание было густым, липким. Еще год назад она болтала за этим столом без умолку.
Ключ щелкнул в замке. Вошел Андрей. Не просто вошел — ввалился, принося с собой запах мокрого осеннего пальто и чего-то тяжелого, чужого. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала не привычную усталость, а панику. Чистую, животную.
— Саш, иди, пожалуйста, в комнату. Нам с папой нужно поговорить.
— Опять секреты? — фыркнула дочь, но, встретив мой взгляд, нехотя поплелась прочь.
Андрей сел напротив, положил ладони на стол. Они дрожали.
— Лен, ты помнишь, я рассказывал про тот летний стройотряд после первого курса?
— Смутно, — насторожилась я.
— Там была девушка... Ира. Мимолетный роман. Всего пара встреч. Я даже фамилии не запомнил.
В горле запершило.
— И что, Андрей? Она нашла тебя спустя двадцать лет?
— Ее нет, — он провел рукой по лицу. — Недавно не стало. А соцработники нашли среди бумаг мои старые письма. С фотографией.
Он достал из внутреннего кармана пиджака снимок. Пожелтевший, студенческий. И рядом — распечатку с соцсети. Молодой человек с жесткими, незнакомыми глазами и… подбородком Андрея. Моё сердце упало куда-то в пятки.
— Его зовут Максим. Ему двадцать четыре. Он вырос в детском доме. Сейчас он… — голос Андрея сорвался. — Он моет полы в хостеле. Живет в общаге со всяким сбродом. У него ничего нет, Лена. Ни-че-го.
Я смотрела на губы мужа, произносящие слова «сын», «вина», «долг», а сама думала о Саше. О ее закрытой двери, о ее слезах в подушку из-за первой предательской любви, о ее хрупкой, как весенний лед, психике. О нашем доме, который еле-еле выдерживал напряжение её переходного возраста.
— Что ты предлагаешь? — спросила я, и мой голос прозвучал чуждо.
— Он должен пожить у нас. Хотя бы пару месяцев. Я должен помочь ему встать на ноги, найти нормальную работу. Я не могу бросить его, понимаешь?
В голове взвыла сирена. Чужой мужчина. Двадцать четыре года. В одном доме с моей дочерью.
— Ты с ума сошел, — выдохнула я. — У нас тут своих проблем полно. Саша еле держится. Ты видел ее в последнее время? Ты представляешь, каково будет ей, если в этот момент здесь появится… твой взрослый сын, с кучей проблем и обид на весь мир?
— Он — моя кровь! — повысил голос Андрей, впервые за много лет. — Я не знал о нем! Я не виноват!
— А он? — парировала я. — Он будет винить весь мир, и нас в том числе. Ты думаешь, он будет смотреть на наш уют, на Сашу, на наши спокойные жизни с благодарностью? Или с ненавистью? Ты готов рисковать ей?
Мы смотрели друг на друга через пропасть, которая выросла за пять минут. С одной стороны — его призрачное отцовство и давящая вина. С другой — моё материнство, инстинктивное, ощетинившееся, как зверь.
— Ты хочешь, чтобы я оставил его в этой яме? Чтобы я всю жизнь помнил, что мог помочь, но не сделал этого из-за твоих страхов?
— Я хочу защитить нашу семью, которая уже есть! — вскрикнула я. — Ты хочешь спасать незнакомого человека, жертвуя покоем собственной дочери? Это милосердие или искупление за твой счет, Андрей? За наш счет?
Он замолчал. В его глазах боролись отчаяние и упрямство.
— Давай хотя бы познакомимся. Пригласим его на ужин. Один раз.
Это была лазейка. Маленькая щель, в которую засасывало ледяным сквозняком. Согласиться — сделать первый шаг на минное поле. Отказать — навсегда стать в его глазах черствой, жестокой женщиной, которая убила в нем порыв к искуплению.
— Хорошо, — сказала я, и слово обожгло мне губы. — Один раз. И Саша не должна знать правды. Скажем, что это сын старого друга, который в трудной ситуации.
— Обман? — мрачно усмехнулся Андрей.
— Защита, — отрезала я.
Часть 2. ПРОПАСТЬ
Весь следующий день я была как в тумане. Готовила ужин, стараясь, чтобы все было безупречно. Надела нейтральную блузку. Говорила Саше, что придет гость, и видела в ее глазах скуку. «Очередной скучный взрослый», — думала она.
Он пришел ровно в восемь. Высокий, угловатый, в чужом, слишком большом пиджаке. Пожал мою руку — сухое, сильное прикосновение. «Здравствуйте, Елена». Голос низкий, без интонаций. Его глаза скользнули по нашей гостиной, по фотографиям Саши на стене, по сервированному столу. В них не было благодарности. Был холодный, оценивающий учет.
Андрей суетился, наливал сок, рассказывал небылицы про «друга юности». Я наблюдала, как Максим почти не ест, но замечает дорогую технику. Как его взгляд цепляется за Сашу, когда она, хмурая, вышла из своей комнаты за водой.
— Привет, — буркнула она.
— Привет, — кивнул он. И вдруг, совсем не по-гостевому, спросил: — Учишься? Тяжело?
Саша, удивленная прямотой, пожала плечами:
— Нормально.
— Тебе еще «нормально», — тихо сказал он, и в его голосе прорвалась горечь. — У вас тут все «нормально».
Повисла неловкая пауза. Андрей закашлялся. Лед в моей груди сжался в острый, колющий осколок. Мой страх материализовался, сидел за нашим столом и смотрел на мою дочь взглядом, в котором была пропасть между его «там» и нашим «здесь».
Я поняла всё в тот момент. Нельзя было ни соглашаться, ни отказывать. Любой выбор вел к разрушению. Но один выбор разрушал уклад, а другой — душу моего мужа и, возможно, шанс другого человека.
Когда ужин кончился и Максим, поблагодарив коротким кивком, ушел, Андрей обреченно смотрел мне в глаза.
— Ну? Что скажешь?
Я посмотрела на дверь в комнату Саши. Потом на лицо мужа, искаженное мукой. Я подошла к окну, за которым лил такой же бесконечный дождь, и увидела, как фигура Максима растворяется в темноте, одинокая и несгибаемая.
— Мы можем снять для него маленькую квартиру. Не в нашем районе. Мы будем помогать ему с работой, с документами. Мы дадим ему шанс. Но свою дочь и свое пространство я не отдам. Это не жестокость, Андрей. Это граница. Ты можешь быть ему отцом. Но я не могу быть ему матерью. А он… — я обернулась, — он не должен быть братом нашей дочери. Никогда.
Андрей долго молчал, глядя в пол. Потом поднял на меня глаза. В них была боль, но и облегчение. Признание.
— Это твое решение?
— Это наше решение, — поправила я. — Это наш выбор. Не между добром и злом. А между двумя видами ответственности. И мы берем на себя оба.
Он кивнул. За дверью заиграла музыка Саши — громкая, непонятная, живая. Я подошла и обняла мужа, чувствуя, как бьется его сердце — виноватое, растерянное. Мы стояли так, слушая дождь на краю пропасти, которой только что не дали разверзнуться у себя дома. Но я знала: трещина уже прошла через нашу жизнь. И теперь нам предстояло учиться ходить по ней, не упав.