Это тревожное чувство, будто я потерялся в море, возникает не из-за того, что на несколько минут у меня нет доступа к картам или соцсетям. Это паника ампутанта, ощущение, когда бросаешь вызов своей сильнейшей привычке — привычке к внешнему протезу внимания. И в конце концов, чем чаще я это делаю, тем слабее становится этот тремор. Возвращается забытый навык — просто идти. Не отслеживая маршрут, не делясь видом из окна булочной, не заглушая внутренний диалог подкастом. Просто быть здесь, с бумажником и ключами.
Эта частная, почти постыдная беспомощность — прямой родственник тому громкому скандалу, который устроил на прошлой неделе правнук свечника Сергей Маузер. Он потребовал извинений у OpenAI за то, что ChatGPT, отвечая на вопрос о классике, перепутал Остапа Бендера с отцом Фёдором Востриковым, приписав циничному авантюристу мечту о «свечном заводике».
На первый взгляд — забавный курьёз, «галлюцинация» алгоритма. На деле — симптом той же самой ампутации. Только в масштабе культуры.
Мой смартфон — это протез ориентации в пространстве. ChatGPT и ему подобные — это протез ориентации в знании. И оба они страдают одной болезнью: они предлагают не понимание, а доступ. Быстрый, удобный, стерильный. Алгоритм не понял разницы между Бендером и отцом Фёдором, потому что для него оба — просто кластеры слов, связанные статистической близостью в датасетах. У него ампутирована способность чувствовать контекст — ту самую ткань смысла, которая возникает только при прямом, неопосредованном столкновении с текстом (или с жизнью). Как у меня ампутировано чувство дороги, пока я пялюсь в синий экран карт.
Маузер, требуя извинений, на самом деле кричит: «Вы создали инвалида! Систему, которая может процитировать все книги о свечах, но не чувствует разницы между жаром пламени и теплом человеческой мечты о покое». Его прадед, мастер-свечник, знал воск телом: его текучесть, запах, как он застывает в форме. Это знание — воплощённое. Знание ИИ — извлечённое. Между ними — такая же пропасть, как между моим детством, когда я запоминал дорогу по вывескам и запахам, и моим сегодняшним состоянием, когда я паникую без цифровой нити Ариадны.
Но есть и важное отличие. Мою личную ампутацию можно компенсировать тренировкой. Каждый поход в магазин без телефона — это упражнение. Я возвращаю себе навигацию как внутренний навык.
С культурной ампутацией, которую обнажила ошибка ИИ, всё сложнее. Если мы перестанем тренировать свое воплощённое понимание — читать медленно, вдумываться, спорить о смыслах, чувствовать иронию и боль текста, — мы её не компенсируем. Мы просто передадим всё полномочия протезу. И тогда протез станет эталоном. Эталоном, который уверенно заявляет, что Бендер хотел тихого заводика. Эталоном, для которого все дороги ведут к точке на карте, и ни одна — к ощущению ветра в лицо на незнакомом переулке.
Мой тремор без телефона и гнев Маузера — это симптомы одной ломки. Ломки зависимости от симуляции. Выходя на улицу без гаджета, я делаю то же, что и он, бросая вызов гиганту ИИ: напоминаю себе, что самая важная навигация — внутренняя. И что свеча отца Фёдора горит не от батарейки, а от того, что кто-то когда-то вложил в её форму живой огонь прямого, ничем не опосредованного внимания.
