Звук падающих ключей был похож на выстрел. Металлический лязг эхом разнёсся по пустой прихожей, которую мы когда-то вместе выбирали в тон «скандинавскому спокойствию». Вот только спокойствием здесь больше не пахло. Пахло дорогим мужским парфюмом, спешкой и чужим, молодым азартом.
— Наслаждайся свободой, Кать! — бросил Андрей, не оборачиваясь.
Он стоял в дверях, подтянутый, в новой кожаной куртке, которая явно молодила его лет на десять, но на фоне седины у висков выглядела слегка нелепо. За его спиной, в зеркале лифта, я мельком увидела её — Ангелину. Тонкие щиколотки, дерзкий взгляд и та самая «невыносимая легкость бытия», которой у меня, сорокадвухлетней женщины с годовыми отчетами и привычкой проверять уровень холестерина у мужа, давно не осталось.
— Свободой? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Десять лет, Андрей. Мы только вчера обсуждали ремонт на даче.
— Дача — это для пенсионеров, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что у меня перехватило дыхание. — А мне сорок пять. Я хочу жить, а не выбирать плитку для санузла. Ты застыла, Катя. Ты стала похожа на эту квартиру: удобная, чистая, но смертельно скучная. Не пропадай тут в одиночестве. Хотя... кому ты теперь нужна?
Дверь захлопнулась.
Я осталась стоять в тишине. На полу лежали ключи с брелоком в виде домика — подарок на нашу пятую годовщину. Десять лет брака были перечеркнуты одной фразой. Он решил, что жизнь начинается только сейчас, а я была лишь досадным балластом, который мешал ему взлететь к его «фее».
Первые несколько часов я не плакала. Я просто ходила по квартире, касаясь вещей. Вот его любимая кружка. Вот моё кресло, в котором я читала ему вслух, когда у него болели глаза после работы. Всё это вдруг стало чужим. Каждая картина на стене, каждый коврик кричали о том, что меня обманули.
Потом пришла боль. Она накрыла не сразу, а медленной, ледяной волной. Я сползла по стене в той самой прихожей и завыла. Не заплакала, а именно завыла — страшно, в голос, пугая соседскую собаку за стеной. В голове крутилось только одно: «Кому ты теперь нужна?».
В сорок с хвостиком мир кажется очень маленьким, если ты привыкла смотреть на него через плечо мужа. Моя карьера в архитектурном бюро была поставлена на паузу пять лет назад, когда у Андрея пошёл в гору бизнес и он попросил меня «заняться домом и тылом». Я стала идеальным тылом. Я знала, какой сорт кофе он любит по утрам и какую рубашку надеть на важные переговоры.
А теперь выяснилось, что тыл больше не нужен. Фронт переместился в постель к двадцатилетней девочке, которая, скорее всего, даже не знает, как варить этот чертов кофе.
Ночь прошла в полузабытьи. Утром я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина с опухшими глазами и бледной кожей. «Пропаду в одиночестве», — снова всплыли в голове его слова.
Я включила кран и плеснула в лицо ледяной водой.
— Значит, наслаждаться свободой? — прошептала я своему отражению. — Хорошо, Андрей. Я попробую.
Первым делом я собрала его оставшиеся вещи. Их было немного — самое ценное он упаковал заранее, втайне от меня, что делало предательство ещё более обдуманным и циничным. Я нашла в шкафу старый чемодан, который мы брали в наше первое путешествие в Италию. С каким-то странным остервенением я запихивала туда его забытые галстуки, старые кроссовки и ту самую дурацкую футболку с надписью «Best Husband».
Когда чемодан был полон, я выставила его на лестничную клетку.
Затем я достала телефон. Список контактов был полон «наших» общих друзей. Но были там и те, кому я не звонила годами. Моя старая подруга и по совместительству владелица небольшого, но дерзкого дизайнерского агентства, Лена, ответила на третьем гудке.
— Катя? Боже, ты жива! Я думала, ты окончательно растворилась в борщах своего Андрюши.
— Лена, мне нужна работа. И, кажется, мне нужно вспомнить, как выглядит мир за пределами моей кухни.
— Ого, — в трубке послышался свист. — Неужели «святой Андрей» совершил грехопадение?
— Он ушёл. К «фее». Сказал, чтобы я наслаждалась свободой.
— Какая прелесть, — голос Лены стал деловым. — Значит так, дорогая. Плакать разрешаю ровно до вечера. Завтра в десять жду тебя в студии. У меня как раз есть проект, за который никто не хочет браться — реконструкция старого лофта на окраине. Там всё как ты любишь: голые стены, разруха и никакой плитки для санузлов. Придёшь?
— Приду, — ответила я, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоем боли, шевельнулось забытое чувство азарта.
Я подошла к окну. Город жил своей жизнью. Машины текли бесконечным потоком, люди спешили по делам, солнце отражалось в стеклах высоток. Мир не остановился. Он даже не замедлил ход из-за того, что Катя Иванова осталась одна.
Я посмотрела на свои руки. Они дрожали, но в них всё ещё была сила. Я вспомнила, как когда-то, ещё до замужества, я могла за ночь начертить проект целого квартала. Я вспомнила, как мои идеи побеждали на конкурсах.
Андрей думал, что он забрал у меня всё. Но он ошибся. Он забрал только себя — человека, который перестал меня ценить. А свобода... Свобода действительно оказалась подарком, просто упаковка была слишком окровавленной.
Я взяла в руки телефон и удалила его номер. Нет, я не заблокировала его — это было бы слишком эмоционально. Я просто стерла его из своей жизни, как ластиком стирают лишнюю линию на чертеже.
«Наслаждайся свободой», — сказал он.
— Обязательно, — ответила я пустоте. — Но сначала я построю себе новый мир.
Вечером я открыла бутылку вина, которую мы хранили для особого случая. Особый случай наступил. Это был мой первый вечер в качестве свободной женщины. Я сидела на полу, пила терпкое мерло и смотрела на пустой крючок в прихожей, где раньше висели его ключи.
Я ещё не знала, что ровно через год этот же человек будет стоять перед моей дверью, вымаливая прощение. И я не знала, что к тому моменту его слова станут для меня не болезненным воспоминанием, а девизом моей новой, невероятной жизни.
Работа в студии Лены встретила меня не мягким светом и ароматом кофе, а грохотом перфораторов и едкой пылью. Тот самый «лофт на окраине» оказался заброшенным кирпичным цехом бывшей мануфактуры. Огромные окна в пол, через которые пробивался серый свет осеннего утра, и ледяной сквозняк, гуляющий между колоннами.
— Это самоубийство, — сказала я, глядя на груды строительного мусора.
— Нет, Катя, это твой шанс, — Лена поправила ярко-розовый подшлемник (она всегда любила эпатаж). — Заказчик — капризный айтишник, который хочет «дух свободы и индустриальный шик», но сам не знает, как это выглядит. Все наши дизайнеры рисуют ему розовых пони в стиле хай-тек. А мне нужен твой старый архитектурный хват. Нужно видеть скелет здания, а не рюшечки.
Я провела рукой по шероховатому кирпичу. В голове, впервые за долгие дни, не было мыслей об Андрее. Только расчёты: нагрузка на перекрытия, зонирование, свет. В этот момент я поняла, почему он считал меня «скучной». Я была законсервирована в его комфорте, как муха в янтаре. А здесь, среди пыли и хаоса, я вдруг почувствовала себя живой.
Первые три месяца стали настоящим испытанием. Я просыпалась в шесть утра, пила крепкий черный кофе и уезжала на объект. Домой возвращалась без сил, с волосами, пахнущими извёсткой. Мои руки, привыкшие к дорогому маникюру, теперь были украшены мелкими царапинами и следами грифеля.
Но странное дело: с каждой новой перегородкой в лофте, внутри меня тоже что-то строилось. Я перестала плакать по вечерам. У меня просто не было на это времени.
Однажды в пятницу, когда я засиделась над чертежами прямо на объекте, ко мне подошел Марк — тот самый «капризный заказчик». Он был младше меня лет на семь, вечно в худи и с наушниками на шее.
— Екатерина, — он заглянул в мой планшет. — Вы изменили наклон лестницы. Почему?
— Потому что так вы не будете чувствовать себя гостем в собственном доме, — не отрываясь от работы, ответила я. — Эта лестница — ось пространства. Если оставить её там, где предлагали раньше, вы будете «спотыкаться» об неё взглядом каждые пять минут. А теперь посмотрите на вид из окна под этим углом.
Марк молчал долго. Я уже приготовилась к спору, но он вдруг тихо произнес:
— Вы первая, кто спросил, как я буду себя чувствовать, а не какую марку стали я хочу для перил. Знаете, мне говорили, что вы — «бывшая домохозяйка», которую пристроили по знакомству.
Я наконец подняла на него глаза. Внутри кольнуло, но я выдержала взгляд.
— Я архитектор, Марк. А «домохозяйка» — это была моя затянувшаяся командировка в чужую жизнь.
Он улыбнулся и предложил мне кофе. Мы проговорили два часа — не о стройке, а об искусстве, о путешествиях, о том, как важно находить «своё» место. Когда я ехала домой, я поймала себя на мысли, что впервые за полгода не вспомнила, как Андрей смеялся над моими профессиональными амбициями.
Тем временем «свобода» Андрея, судя по обрывкам новостей от общих знакомых, выглядела иначе.
— Ты представляешь, — щебетала мне в трубку наша общая «подруга» Марина, которая явно не могла определиться, на чьей она стороне. — Он купил себе кабриолет! В ноябре! Ангелина настояла. Ездят теперь оба с ангиной, зато красиво. А ещё он вложил кучу денег в какой-то её стартап... производство экологичных сумок из переработанных кактусов, что ли.
Я слушала это, помешивая остывший чай, и понимала, что мне... всё равно. Точнее, это вызывало лишь легкую ироничную улыбку. Андрей всегда был расчетливым человеком, и эта внезапная потеря рассудка из-за «феи» и «кактусов» казалась сюжетом из дешевой комедии.
— А как он? — всё же спросила я, скорее из вежливости.
— Ой, Кать... — Марина замялась. — Постарел он как-то. Стрижка эта молодежная ему не идет. И глаза... знаешь, такие, будто он всё время пытается что-то доказать, но сам уже не верит. Постоянно в клубах, в барах. Говорят, Ангелина не любит сидеть дома.
«Конечно, не любит», — подумала я. Ей двадцать. Её жизнь — это движение. А Андрей... Андрей привык, что дома его ждет идеальный порядок, тишина и жена, которая предугадывает каждое желание. Теперь он сам стал «обслуживающим персоналом» для чужой молодости.
К весне проект лофта был завершен. Это был триумф. Лена устроила небольшую вечеринку в честь открытия. Интерьер получился невероятным: сочетание грубого бетона, теплого дерева и умного света. В профильных журналах начали появляться статьи с моим именем.
На вечеринке я была в черном шелковом платье-комбинации и грубых ботинках. Мои волосы, которые я раньше послушно вытягивала утюжком по просьбе Андрея, теперь лежали естественными волнами.
— Ты светишься, — сказала Лена, подливая мне шампанского. — А знаешь, кто звонил мне сегодня? Твой бывший. Выспрашивал, правда ли, что ты сделала проект для Марка Левицкого.
— И что ты ответила?
— Что ты теперь берешь заказы только по рекомендации и на полгода вперед. Его голос, Катя, надо было слышать. Там было такое... разочарование. Он ведь был уверен, что ты будешь звонить ему и просить денег на ремонт стиральной машины.
Я рассмеялась. Свобода оказалась не отсутствием обязательств, а присутствием себя в собственной жизни.
В ту ночь я возвращалась домой на такси. Город сиял огнями. Я смотрела на свои руки — они больше не дрожали. Я заработала свой первый крупный гонорар, я создала нечто красивое, я вернула себе имя.
Но главное испытание было впереди.
Через неделю, когда я выходила из подъезда, чтобы ехать на встречу с новым клиентом, я увидела знакомую машину. Черный внедорожник Андрея был припаркован у тротуара. Сам он стоял, прислонившись к капоту.
На нем не было той новой кожаной куртки. Обычное пальто, которое выглядело слегка мятым. Он заметно похудел, под глазами залегли глубокие тени. Увидев меня, он выпрямился, и в его взгляде я увидела то, чего он так боялся: зависимость.
— Здравствуй, Катя, — произнес он. Его голос больше не был стальным.
— Привет, Андрей. Что-то случилось? — я специально спросила это спокойным, деловым тоном.
— Я... я видел твоё интервью в «Архитектурном вестнике». Не ожидал. Ты молодец.
— Спасибо. Это всё, ради чего ты приехал?
Он замялся, теребя в руках ключи — те самые, которые он когда-то швырнул мне в лицо. Только теперь это были ключи от его новой жизни, которая, судя по всему, начала давать трещины.
— Знаешь, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Ангелина... она уехала на Гоа. С каким-то диджеем. Сказала, что я слишком душный для её «потока». И стартап... в общем, кактусы не зашли.
Я молчала. Мне не было его жаль. Внутри было странное чувство пустоты, как будто я смотрела на незнакомца, который рассказывает мне о своих проблемах в очереди в супермаркете.
— Я подумал, — он сделал шаг ко мне. — Может, мы могли бы поговорить? Пообедать? Десять лет всё-таки не вычеркнешь...
Я посмотрела на часы.
— Извини, Андрей. У меня через сорок минут встреча. Наслаждайся свободой, помнишь? Ты сам этого хотел.
Я прошла мимо него к своей машине — маленькому, юркому купе, которое купила себе месяц назад. Садясь за руль, я увидела в зеркало заднего вида, как он остался стоять на тротуаре — помятый, одинокий мужчина с чемоданом проблем, который когда-то думал, что может распоряжаться моей судьбой.
Но это был еще не конец его падения. И далеко не предел моего взлета.
Прошёл ещё год. В мире дизайна интерьеров и архитектуры время течёт иначе: оно измеряется не месяцами, а сданными объектами и толщиной портфолио. Моё имя, «Екатерина Иванова», теперь произносили с придыханием в кругах, куда Андрей раньше заходил только в качестве клиента, и то — не самого приоритетного.
Я переехала. Та самая квартира с «скандинавским спокойствием» была продана без тени сожаления. Я купила небольшую, но залитую светом студию в историческом центре, с высокими потолками и видом на набережную. Там не было ничего от прошлой жизни. Никаких «тыловых» сервизов, никаких мужских тапочек у двери. Только современное искусство на стенах и запах дорогого кофе.
Моя жизнь превратилась в стремительный поток. Утренние йога-сессии, авторский надзор на стройках, встречи с поставщиками из Италии и вечерние приёмы, где я больше не была «женой успешного мужа». Я была Екатериной Ивановой — женщиной, которая превращает заброшенные заводы в произведения искусства.
Андрей возник на моем горизонте снова, но теперь не как тень у подъезда, а как навязчивая помеха. Он начал писать. Сначала это были нейтральные сообщения: «Случайно увидел твой проект в сети, впечатляет». Потом пошли воспоминания: «Помнишь тот ресторанчик в Риме? Проходил мимо похожего сегодня, вспомнил тебя».
Я не отвечала. Не из мести — просто мне действительно нечего было сказать человеку из прошлой жизни. Это было всё равно что вести переписку со своим старым школьным дневником: мило, местами наивно, но совершенно неактуально.
Однако Андрей не привык к игнорированию. Его эго, израненное «феей» и провалом с кактусовыми сумками, требовало реабилитации. И он решил, что лучший способ вернуть себе почву под ногами — это вернуть «свою» Катю.
Однажды вечером он подкараулил меня на парковке у моего офиса. На этот раз он выглядел лучше — видать, стряхнул с себя остатки депрессии, — но в глазах застыло то самое выражение жадного собственника, которое я раньше принимала за любовь.
— Катя, нам нужно поговорить официально, — заявил он, преграждая мне путь к машине.
— У нас нет общих официальных дел, Андрей. Развод оформлен, имущество поделено.
— Есть. Моя компания расширяется. Мы купили старый особняк под новый офис. Я хочу, чтобы его реконструкцией занималась ты. Это контракт на очень крупную сумму.
Я остановилась и внимательно посмотрела на него. Он стоял, гордо выпятив подбородок, уверенный, что от такого предложения я не откажусь. В его мире всё покупалось и продавалось. Он был уверен, что профессиональное признание от него — это высшая награда, за которой я прибегу, виляя хвостом.
— Ты хочешь нанять меня? — я едва сдержала смешок.
— Я хочу дать тебе лучший проект в твоей карьере, — снисходительно поправил он. — И заодно... повод видеться чаще. Катя, я совершил ошибку. Глупую, мужскую ошибку. Та девочка была... вспышкой, помутнением. Но только сейчас я понял, что ты — мой фундамент. Давай начнем с этого проекта, а там посмотрим.
Я посмотрела на свои часы — подарок самой себе за закрытие крупного тендера.
— Андрей, во-первых, мой график расписан на полтора года вперёд. Во-вторых, я никогда не работаю с бывшими мужьями — это плохой тон в бизнесе. И в-третьих... — я подошла к нему вплотную, так что он невольно отшатнулся. — Ты до сих пор не понял. Ты не «фундамент» потерял. Ты потерял женщину, которой больше не существуешь в списке приоритетов. Твой особняк мне не интересен. Найми Ангелину, пусть она обклеит его кактусами.
Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты стала высокомерной, Катя. Слава в голову ударила? Не забывай, кто оплачивал твои курсы и кто содержал тебя все эти годы!
— Я не забываю, — спокойно ответила я, открывая дверцу машины. — Я воспринимаю это как плату за услуги клининга, кулинарии и психологической поддержки, которые я оказывала тебе десять лет по заниженному тарифу. Мы в расчете.
Но Андрей не унимался. Не сумев купить меня, он решил действовать через интриги. Вскоре поползли слухи. В кулуарах архитектурного сообщества кто-то начал нашептывать, что мой успех — это результат «особых отношений» с Марком Левицким. Что мои чертежи на самом деле делают талантливые студенты за гроши, а я лишь «торгую лицом».
Я знала, откуда дует ветер. Андрей дружил со многими владельцами строительных холдингов, и его уязвленное самолюбие требовало разрушить то, что я построила без него.
Кульминация наступила на ежегодном балу архитекторов. Я пришла туда в ослепительном изумрудном платье, с Марком под руку. Мы не были парой в банальном смысле слова — нас связывала глубокая симпатия и несколько блестящих совместных проектов, но для сплетников этого было достаточно.
Андрей тоже был там. С какой-то новой спутницей — очередной «моделью», которая выглядела как копия Ангелины, только с более грустными глазами. Он явно перебрал с виски.
Когда я проходила мимо их столика, он громко, на весь зал, произнес:
— Катенька, а что, Левицкий уже утвердил твой новый проект? Или вы еще не закончили... обсуждать его в его спальне?
В зале наступила тишина. Марк напрягся, его кулаки сжались, но я положила ладонь ему на предплечье. Я чувствовала себя удивительно спокойной. Это был тот самый момент, когда жертва окончательно перестает бояться хищника, потому что видит, что хищник — старый, беззубый и жалкий.
Я повернулась к Андрею.
— Знаешь, Андрей, — сказала я голосом, который слышали все присутствующие. — Когда ты уходил, ты сказал, что я «смертельно скучная». Но сейчас я вижу, что скучный здесь ты. Твои шутки устарели, твои методы манипуляции вызывают зевоту, а твоя спутница... — я скользнула взглядом по девушке, которая явно мечтала провалиться сквозь землю. — Она заслуживает кого-то, кто не будет использовать её как аксессуар для мести бывшей жене.
Я сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— И насчет «спальни». Мои проекты утверждают в министерствах и международных комиссиях. А где утверждают твои успехи? В барах? Наслаждайся своей свободой, Андрей. Ты так за неё боролся, что теперь она — единственное, что у тебя осталось. Никто не хочет быть с человеком, который так мелко ненавидит свое прошлое.
Я развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. Марк шел рядом, и я видела его восхищенный взгляд.
В ту ночь я долго стояла на балконе своей студии. Город внизу дышал огнями. Я поняла, что Андрей окончательно исчез из моей системы координат. Он больше не мог меня ранить, не мог разозлить. Он стал просто шумом на заднем плане.
Но жизнь готовила последний аккорд в этой симфонии. Через месяц мне позвонили из юридической фирмы. Оказалось, что компания Андрея находится на грани банкротства. Те самые «рискованные инвестиции» и попытки играть по-крупному без надежного «тыла» привели его к краху. Его особняк, который он предлагал мне реконструировать, был выставлен на торги.
И в этот момент у меня возникла идея. Идея, которая должна была поставить финальную точку в этой истории.
Зима в этом году выдалась ранняя и колючая. Снег ложился на тротуары ровным слоем, скрывая под собой грязь и несовершенства города. Ровно год назад в такой же серый, неприветливый день моя жизнь разлетелась на куски под звон брошенных на паркет ключей.
Я стояла у окна своего нового офиса — того самого особняка, который Андрей когда-то предлагал мне реконструировать «из милости». Теперь это здание принадлежало моему холдингу. Я выкупила его на аукционе, когда кредиторы Андрея пустили его имущество с молотка. Это не было местью. Это был чистый расчет: локация была идеальной для «Центра архитектуры и дизайна Екатерины Ивановой».
— Екатерина Андреевна, к вам посетитель, — голос секретарши в интеркоме вывел меня из задумчивости. — Без записи. Говорит, что по личному вопросу.
Я знала, кто это. Я чувствовала это кожей.
— Впусти, Леночка.
Дверь открылась, и в кабинет вошел человек, в котором я с трудом узнала того самоуверенного хозяина жизни, что уходил от меня год назад. Андрей выглядел... погасшим. Его пальто было не по сезону тонким, плечи ссутулились, а в руках он держал тот самый старый итальянский чемодан, который я когда-то выставила на лестничную клетку. Символично до боли.
Он остановился посреди кабинета, озираясь по сторонам. Его взгляд скользил по дорогой мебели, по чертежам на стенах, по панорамному виду на город.
— Здравствуй, Катя, — тихо сказал он. Его голос надтреснул. — Красиво у тебя здесь. Ты всегда умела создавать пространство.
— Присаживайся, Андрей, — я указала на кресло, не вставая из-за стола. Между нами была дистанция не только в три метра дубовой столешницы, но и в целую пропасть осознаний. — Зачем пришел?
Он сел, не снимая пальто, и поставил чемодан у ног.
— У меня ничего не осталось, — просто сказал он, глядя в пол. — Банк забрал квартиру. Машину пришлось продать еще в октябре, чтобы выплатить долги по зарплате сотрудникам. Те «друзья», с которыми мы пили виски, не берут трубку.
— А как же «фея»? — спросила я без иронии, скорее из любопытства.
— Ангелина? — он горько усмехнулся. — Она оказалась умнее меня. Она ушла, как только счета были заморожены. Сказала, что «негативная энергия долгов разрушает её чакры». Знаешь, Катя... я ведь тогда, год назад, правда думал, что жизнь начинается только сейчас. Что ты — это гиря на моих ногах.
Я молчала, давая ему возможность выговориться. Это был его момент истины, его личная Голгофа.
— Я пришел попросить... — он запнулся, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Не денег. И не возврата. Я знаю, что ты меня не примешь. Я пришел спросить, нет ли у тебя вакансии? Хоть какой-нибудь. Я ведь хороший управленец, ты знаешь. Я могу заниматься закупками, логистикой... Мне просто нужно за что-то зацепиться.
Я смотрела на него и вспоминала свою боль годичной давности. Вспомнила, как собирала себя по кускам, как заново училась дышать в пустой квартире. Тогда его слова «Наслаждайся свободой!» казались мне смертным приговором. А сейчас...
Сейчас я понимала: он был прав. Я действительно наслаждалась. Я наслаждалась правом выбирать, с кем мне работать, что мне строить и кого любить. Я наслаждалась тишиной по утрам и отсутствием необходимости подстраиваться под чужое эго.
— Андрей, — я вздохнула, сложив руки в замок. — Ты помнишь, что ты сказал мне на прощание? Ты сказал: «Кому ты теперь нужна?».
Он закрыл глаза, лицо его исказилось от стыда.
— Ты был уверен, что я пропаду в одиночестве. Но ты ошибся в одном: одиночество и свобода — это разные вещи. Одиночество — это когда тебя некому ждать. Свобода — это когда тебе больше никто не нужен, чтобы чувствовать себя целой.
Я встала, подошла к окну и на мгновение задумалась. Жалость — опасное чувство. Оно может затянуть обратно в болото, из которого я с таким трудом выбралась. Но я не была жестокой. Я просто была другой.
— Я не возьму тебя на работу, Андрей. Не потому, что я мстительна. А потому, что ты не сможешь работать под моим началом. Твое эго не выдержит, и ты начнешь саботировать процесс. Это погубит мой бизнес, а я слишком долго его строила.
Он побледнел и потянулся к ручке своего чемодана.
— Но, — продолжила я, — я знаю, что компания «СтройТех» ищет руководителя отдела снабжения. Это мои субподрядчики. Я могу дать им рекомендацию. Но учти: там придется работать по четырнадцать часов в сутки и подчиняться тридцатилетнему парню, который не терпит возражений.
Андрей поднял на меня взгляд. В нем была смесь унижения и слабой надежды.
— Спасибо, Катя. Я... я не ожидал даже этого.
— Не благодари. Это не подарок, это твой шанс доказать самому себе, что ты чего-то стоишь без кабриолетов и молодых любовниц.
Он медленно поднялся. Весь его облик — помятый, с этим нелепым чемоданом — был живым памятником человеческой глупости и гордыни. Он направился к выходу, но у самой двери остановился.
— Катя?
— Да?
— Ты ведь действительно счастлива? Без меня?
Я улыбнулась. Это была самая искренняя улыбка в моей жизни.
— Андрей, я не просто счастлива. Я наконец-то живу. Твои слова тогда... они были пророчеством. Ты подарил мне свободу. И я ею наслаждаюсь каждой клеточкой своего тела.
Он кивнул, словно получил ответ на самый важный вопрос, и вышел. Дверь тихо закрылась.
Я вернулась к столу. На нем лежал новый контракт — масштабный проект по реновации городской набережной. Мой самый большой вызов. Мой триумф.
Через час за мной заехал Марк. Мы собирались на премьеру в оперу, а потом — на ужин в тот самый ресторан, где когда-то мы обсуждали мой первый лофт.
— Ты какая-то особенно задумчивая сегодня, — заметил он, когда мы вышли на заснеженную улицу.
— Просто вспомнила один старый долг, — ответила я, вдыхая морозный воздух. — И поняла, что он окончательно погашен.
Я села в машину, и мы влились в поток огней большого города. Впереди была целая жизнь — яркая, сложная, непредсказуемая. Жизнь, которую я построила сама, кирпичик за кирпичиком.
Андрей думал, что он бросил меня на пепелище. Но он не знал, что я — феникс. И что из пепла старого брака вырастет женщина, которой больше не нужны ключи от чужих дверей. Ведь у меня теперь были ключи от всего мира.
И я действительно наслаждалась своей свободой.
Прошло еще пять лет. На обложке журнала «Architectural Digest» красовалось фото Екатерины Ивановой на фоне её нового шедевра — музея современного искусства. В интервью она сказала лишь одну фразу, которую многие посчитали загадочной: «Иногда самый жестокий удар в спину становится самым сильным толчком вперед. Главное — не забыть поблагодарить того, кто его нанес».
А где-то в спальном районе города мужчина в поношенном пальто выходил из автобуса. Он спешил домой, в свою маленькую съемную квартиру, где его никто не ждал. В его руках был старый итальянский чемодан, в котором теперь лежали лишь документы и термос с дешевым кофе. Он иногда видел её лицо на билбордах и быстро отводил глаза.
Он получил то, о чем просил. Свободу. Но наслаждаться ею, как оказалось, — это искусство, которому он так и не научился.
