– А майонез ты сама взбивала или опять магазинный взяла? Ну, тот, в котором одни консерванты и крахмал? – голос зятя, Вадима, звучал даже не с вопросительной интонацией, а с утвердительной брезгливостью, словно он заранее знал ответ и этот ответ его глубоко разочаровывал.
Нина Андреевна, державшая в руках хрустальную салатницу с оливье – традиционным, любимым в их семье, с отварной говядиной вместо колбасы, – на секунду замерла. Руки у нее предательски дрогнули, и тяжелая посудина едва не выскользнула из пальцев на накрахмаленную скатерть. Она медленно поставила салат на стол, стараясь сохранить приветливую улыбку, хотя внутри уже начинала закипать обида.
– Вадим, это «Провансаль» хорошей марки, я всегда его беру, – мягко ответила она, поправляя салфетку. – И потом, я добавляю туда немного сметаны и горчицы, чтобы вкус был нежнее. Леночка с детства так любит.
– Леночка много чего любила, пока не узнала, что такое нормальная еда, – хмыкнул зять, даже не взглянув на тещу.
Он сидел во главе стола, развалившись на стуле так, будто находился не в гостях у родителей жены, а в собственном кабинете, где распекал нерадивых подчиненных. Ему было тридцать пять, он считал себя успешным предпринимателем (хотя Нина Андреевна знала, что половину стартового капитала ему дали его же родители, продав дачу), и в последнее время его манеры стали невыносимо барскими.
Лена, дочь Нины Андреевны, сидела рядом с мужем и виновато смотрела в свою тарелку. Она теребила край скатерти и явно чувствовала себя неловко, но, как обычно, боялась перечить супругу.
– Вадик, ну перестань, – тихо прошептала она. – Мама старалась, готовила два дня. Посмотри, какой стол.
Стол действительно ломился. Нина Андреевна была женщиной старой закалки, для которой гостеприимство измерялось количеством и качеством блюд. Она начала готовиться к этому обеду – дню рождения своего мужа, Виктора Петровича, – еще в среду. Ходила на рынок, выбирала самую свежую парную телятину, торговалась за домашний творог для десерта, искала правильную селедку для «шубы» – жирную, малосольную, с толстой спинкой. Она запекла буженину, нашпиговав ее чесноком и морковью, накрутила крошечные голубцы, которые таяли во рту, и даже испекла свой фирменный «Наполеон», коржи для которого нужно было раскатывать до прозрачности папиросной бумаги.
– Старалась – это похвально, – процедил Вадим, брезгливо ковыряя вилкой холодец. – Но, Нина Андреевна, мы же с вами не в девятнадцатом веке живем. И даже не в Советском Союзе. Кто сейчас ест эти тяжелые, жирные блюда? Это же холестериновая бомба. Удар по печени. Я же просил Лену передать вам: мы теперь питаемся осознанно. Кето, палео, интервальное голодание. А тут что? Майонез, хлеб, картошка... Сплошные углеводы и трансжиры.
Виктор Петрович, именинник, сидел напротив и молча наливал себе клюквенный морс. Он был человеком мирным, конфликтов не любил и всегда старался сгладить острые углы, но сейчас даже у него желваки заходили на скулах.
– Вадим, – сдержанно сказал он. – Не нравится – не ешь. Тебя никто не заставляет. Положи себе огурчиков, помидоров. Вон, нарезка овощная стоит.
– Овощи? – Вадим подцепил ломтик помидора и тут же брезгливо стряхнул его обратно на тарелку. – Виктор Петрович, вы эти помидоры где брали? В сетевом супермаркете по акции? Они же пластмассовые. У них ни вкуса, ни запаха. Трава травой. Я же говорил Лене: если родители хотят накрыть стол, пусть скажут, я закажу доставку из нормального ресторана. Или привезу продукты из фермерской лавки. Там помидоры пахнут солнцем, а не складом химии. Но нет, у нас же «традиции».
Нина Андреевна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она потратила на эти помидоры немалую часть пенсии, выбирая на рынке самые дорогие, бакинские, розовые.
– Это рыночные помидоры, Вадим, – тихо сказала она. – Шестьсот рублей килограмм.
– Значит, вас обманули, – безапелляционно заявил зять. – На рынке сейчас одни перекупщики. Впаривают пенсионерам турецкий неликвид под видом бакинских. Надо места знать.
Он отодвинул от себя тарелку с холодцом так резко, что вилка со звоном упала на пол. В наступившей тишине этот звук показался выстрелом. Лена вздрогнула и полезла под стол поднимать прибор.
– Оставь, я принесу чистую, – остановила ее мать. Голос Нины Андреевны был ровным, но холодным. Она прошла на кухню, взяла новую вилку, и, возвращаясь, услышала, как Вадим продолжает рассуждать.
– ...проблема вашего поколения в том, что вы не умеете ценить качество. Вы привыкли набивать желудок чем попало, лишь бы сытно. А еда – это удовольствие. Это эстетика. Вот скажите, где на столе морепродукты? Где хорошая рыба? Не эта ваша селедка под свеклой, которая выглядит как... не буду говорить что. А нормальная рыба. Дорадо на гриле? Стейки из семги? Где сырная тарелка? Пармезан, горгонзола, камамбер с медом?
Нина Андреевна положила вилку перед зятем.
– Вадим, у нас на столе заливное из судака. Свежайшего. И бутерброды с красной икрой.
– Заливное... – Вадим скривился, словно проглотил лимон. – Рыбный клейстер. Нина Андреевна, я говорю о современной кухне. О деликатесах. Мы с Леной привыкли к другому уровню. Я работаю как проклятый, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась, и когда я прихожу в гости, я рассчитываю, что меня встретят соответственно. А не будут пичкать картошкой с укропом.
– Вадик, пожалуйста, – взмолилась Лена. Глаза у нее были на мокром месте. – Папа, мама, не слушайте его, он просто устал. У него сделка сложная сорвалась на днях.
– Ничего у меня не сорвалось! – рявкнул Вадим на жену. – Я просто требую уважения к своим вкусам. Я, между прочим, привез в подарок твоему отцу дорогой виски. Односолодовый. Двенадцатилетний. А чем мне его закусывать? Соленым огурцом? Это же моветон! Это варварство! Где прошутто? Где хамон? Где оливки, в конце концов?
Нина Андреевна медленно опустилась на свой стул. Она смотрела на зятя и видела перед собой не мужа своей дочери, а капризного, избалованного ребенка, который решил, что весь мир должен вращаться вокруг его желаний. Но это был не ребенок. Это был взрослый мужчина, который сидел в ее доме, за ее столом, и унижал ее труд, ее заботу и ее жизнь.
– Вадим, – сказала она очень тихо. – Ты знаешь, какая у нас с отцом пенсия?
– При чем тут пенсия? – фыркнул он. – Не хватает денег – скажите. Я бы дал. Или, я же говорю, сам бы все купил. Но вы же гордые. «Мы сами, мы сами». Вот и получается колхоз «Красный лапоть». Я не могу это есть. Это насилие над организмом. У вас есть что-нибудь нормальное? Может, стейки в морозилке завалялись? Рибай? Я бы сам пожарил, если вы не умеете.
Виктор Петрович крякнул и потянулся к графину с водкой.
– Рибая нет, зятек. Есть котлеты домашние. Свинина-говядина. Будешь?
– Увольте, – Вадим демонстративно откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Я лучше голодным посижу. Посмотрю, как вы это едите. Может, аппетит проснется... от жалости.
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы с маятником на стене. Нина Андреевна смотрела на свои руки. На пальцах были видны следы от ожогов – вчера брызнуло масло, когда она жарила те самые «неправильные» котлеты. Ногти были коротко острижены, потому что с длинным маникюром неудобно месить тесто. Она вспомнила, как три часа стояла в очереди за той самой телятиной, потому что продавец сказал, что привезли лучшее мясо. Вспомнила, как радовалась, представляя, как зять похвалит ее стряпню.
Что-то оборвалось внутри. Какая-то струна, которая звенела терпением все эти пять лет брака дочери.
– Лена, подай мне, пожалуйста, тарелку Вадима, – сказала Нина Андреевна неожиданно спокойно.
Лена, растерявшись, протянула матери тарелку мужа, на которой сиротливо лежал отвергнутый холодец.
Нина Андреевна встала, взяла тарелку и ушла на кухню. Через минуту она вернулась, но уже без тарелки.
– А теперь, Вадим, слушай меня внимательно, – она не повышала голоса, но в нем появились те стальные нотки, которых боялись даже самые отъявленные хулиганы в школе, где она проработала завучем тридцать лет. – Этот стол накрыт не для того, чтобы ты оценивал его стоимость или соответствие модным трендам. Этот стол накрыт с любовью. Для семьи. Здесь каждое блюдо приготовлено моими руками. Я не спала ночь, чтобы испечь торт. Отец потратил свою премию, чтобы купить икру и напитки.
– Нина Андреевна, я не просил вас совершать подвиги, – начал было Вадим с ухмылкой, но она перебила его жестом.
– Молчи. Я не договорила. Ты пришел в мой дом. В дом, где тебя всегда принимали как родного. Где тебе всегда отдавали лучший кусок. А ты ведешь себя как свинья, которая забралась с ногами на стол. Хамон тебе нужен? Прошутто? Оливки? Так вот, дорогой мой зять. В этом доме едят то, что приготовила хозяйка. И говорят «спасибо». А если тебе еда кажется «помоями» и «колхозом», то никто тебя здесь не держит.
– Мама! – ахнула Лена.
– Что «мама»? – Нина Андреевна перевела взгляд на дочь. – Тебе нравится, как он с нами разговаривает? Тебе не стыдно? Он унижает твоих родителей, а ты сидишь и молчишь, боясь слово сказать.
Вадим побагровел. Он медленно поднялся, поправляя пиджак.
– Вы, кажется, забываетесь, Нина Андреевна. Я муж вашей дочери. Я обеспечиваю вашу дочь. И я имею право высказывать свое мнение. Я привык к качеству. И если вы не можете его обеспечить, не надо звать гостей.
– Мнение свое будешь высказывать в ресторане, где ты платишь деньги, – отрезала теща. – А здесь не ресторан. Здесь родительский дом. И счета я тебе не выставляю. А раз ты требуешь деликатесов – иди и ищи их в другом месте. Здесь их нет. И тебя здесь больше не ждут.
– Вы меня выгоняете? – Вадим усмехнулся, но в глазах его мелькнула неуверенность. Он не ожидал такого отпора от тихой пенсионерки.
– Я не выгоняю. Я освобождаю тебя от мучений, – Нина Андреевна подошла к входной двери и распахнула ее. – Иди, Вадим. Ищи свой хамон. У нас тут только душевная теплота и домашняя еда. Тебе это не по зубам.
Вадим посмотрел на жену.
– Лена, ты это слышала? Твоя мать выставила меня за дверь. Ты идешь со мной? Или остаешься давиться этим оливье?
Лена сидела ни жива ни мертва. Она переводила взгляд с разъяренного мужа на бледную, но решительную мать, на отца, который молча наливал себе стопку, игнорируя зятя.
– Вадик, ну зачем так... Давай успокоимся, сядем...
– Я сказал: ты идешь или нет? – рявкнул Вадим. – Если ты сейчас останешься, домой можешь не возвращаться. Я не позволю, чтобы моя жена поддерживала это хамство.
Лена медленно встала. Слезы катились по ее щекам.
– Прости, мама. Прости, папа. С днем рождения... Я... я позвоню.
Она схватила сумочку и, не глядя на родителей, выбежала вслед за мужем на лестничную площадку. Дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо. Так тихо, что было слышно, как гудит холодильник на кухне. Нина Андреевна прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле.
– Ну вот, мать, – сказал Виктор Петрович, опрокидывая стопку. – Посидели. Отпраздновали.
Он подошел к жене, обнял ее за плечи и повел к столу.
– Садись, Ниночка. Не плачь. Ты все правильно сделала. Давно надо было.
– Ленку жалко, – всхлипнула Нина Андреевна, вытирая глаза краем передника. – Он же ее со свету сживет.
– Ленка взрослая баба, сама выбрала, – сурово сказал муж, накладывая себе салат. – А ты сядь и поешь. Зря, что ли, готовила? Оливье божественный. И холодец – во! Дрожит, как надо. А этот... пусть ест свою траву.
Они ужинали вдвоем. Ели молча, без тостов, но с каким-то остервенением, словно доказывая самим себе, что еда вкусная, что жизнь продолжается. Но праздник был безнадежно испорчен. Буженина казалась пресной, торт – слишком сладким.
Прошел месяц. Лена звонила редко, говорила шепотом, словно боялась, что ее подслушают. Рассказывала, что Вадим в бешенстве, что он запретил ей общаться с родителями, пока те не принесут официальные извинения.
– За что извиняться? – спрашивала Нина Андреевна. – За то, что я не подала ему устриц?
– Мам, ну ты же понимаешь, у него характер такой... Он считает, что ты его унизила перед семьей.
– Он сам себя унизил, дочка. И тебя унижает.
Нога Вадима больше не переступала порог их квартиры. И, странное дело, спустя некоторое время Нина Андреевна поняла, что ей стало легче дышать. Раньше перед каждым визитом дочери с мужем она тряслась, выдумывала меню, драила квартиру до блеска, прятала простые вещи, чтобы не нарваться на критику. Теперь этого напряжения не было.
Осень сменилась зимой. Близился Новый год. Нина Андреевна по привычке начала составлять список продуктов, но потом одернула себя. Кого кормить? Они с Виктором Петровичем много не съедят.
Тридцать первого декабря, около шести вечера, в дверь позвонили. Нина Андреевна пошла открывать, думая, что это соседка за солью. На пороге стояла Лена. Одна. С большим чемоданом и пакетами.
– Дочка? – ахнула Нина Андреевна. – А Вадим где?
Лена вошла в квартиру, поставила чемодан и, не раздеваясь, упала матери на грудь и разрыдалась. Она плакала долго, навзрыд, выплескивая все, что накопилось за эти годы.
Оказалось, что "успешный бизнес" Вадима трещал по швам. Все эти деликатесы, дорогие машины и понты были в кредит. Когда Нина Андреевна выгнала его, это стало катализатором. Он стал срывать злость на жене ежедневно. Придирался к каждой мелочи: не так посмотрела, не так села, не то купила. А вчера, когда Лена купила обычный сыр вместо его любимого с плесенью (на который просто не хватило денег, так как он не дал ей ни копейки, а свою зарплату она потратила на погашение его же кредита), он устроил скандал и швырнул в нее тарелкой.
– Я не могу больше, мама, – всхлипывала Лена, сидя на кухне и сжимая в руках чашку с горячим чаем. – Я устала быть обслугой. Устала чувствовать себя виноватой за то, что я обычный человек. Он сказал: «Или ты живешь по моим правилам, или вали к своим родителям жрать майонез». И я ушла.
Виктор Петрович крякнул и положил на тарелку дочери огромный кусок «Наполеона», который Нина Андреевна все-таки испекла.
– Ешь, дочка, – сказал он. – Майонеза у нас сегодня нет, а вот торт – настоящий. Домашний.
Лена откусила кусочек, и на лице ее появилось выражение блаженства, смешанного с грустью.
– Как вкусно, мамочка... Господи, как же это вкусно. Я пять лет не ела нормальной еды. Все руккола да креветки размороженные. Я так соскучилась по твоим котлетам.
– Будут тебе котлеты, – Нина Андреевна погладила дочь по голове. – И борщ завтра сварю. И холодец.
Новый год они встречали втроем. Стол был накрыт так, как любила Нина Андреевна: селедка под шубой, оливье, заливное, мандарины. Лена ела с аппетитом, смеялась, вспоминая детство, и впервые за долгое время глаза у нее были живыми, а не испуганными.
Вадим так и не позвонил. Позже выяснилось, что он нашел себе новую «жертву» – молодую девочку, которая смотрела ему в рот и, вероятно, верила в его сказки про «высокую кухню» и элитарность. Но это уже никого не волновало.
Спустя полгода Лена подала на развод. Процесс был долгим и грязным – Вадим пытался делить даже ложки и вилки, но Виктор Петрович нашел толкового юриста, и зятя удалось поставить на место.
А Нина Андреевна с тех пор завела правило: если кто-то за ее столом начинал критиковать еду, она молча забирала тарелку. Но таких смельчаков больше не находилось. Потому что все знали: в этом доме кормят вкусно, сытно и с душой. А кому нужны хамон и устрицы – пусть идут в ресторан. Или лесом.
Однажды, разбирая старые вещи, Нина Андреевна наткнулась на ту самую вилку, которую уронил Вадим. Она повертела ее в руках, усмехнулась и бросила в ящик к остальным приборам. Вилка была обычная, из нержавейки. Надежная и простая. Как и их жизнь теперь – без пафоса, зато настоящая. И никто больше не смел указывать ей, какой майонез класть в оливье.
Спасибо, что прочитали этот рассказ. Если вам понравилась история, буду рада вашей подписке, лайку и комментарию – это очень важно для автора.