Ветер в тот день был какой-то особенно колючий, пробирающий до костей, хотя календарь показывал всего лишь середину октября. Я сидела на скамейке в сквере, кутаясь в свое старое драповое пальто, а рядом стояла спортивная сумка с вещами. В ней была вся моя нынешняя жизнь: пара свитеров, документы, лекарства от давления и фотография покойного мужа в треснувшей рамке.
Люди проходили мимо, спешили по своим делам, кто-то брезгливо косился на меня, принимая за местную городскую сумасшедшую или, того хуже, за пьяницу. А я просто не знала, куда мне идти. В телефоне осталось семь процентов зарядки, а в душе — огромная, черная дыра, которая высасывала последние силы. Прошло всего полгода с того дня, как я считала себя счастливой матерью, а теперь я — никто.
Все началось, как это обычно бывает, с благих намерений. С той самой, материнской, всепоглощающей любви, которая иногда оказывается страшнее ненависти.
-Моему Игорю исполнилось двадцать семь. Хороший парень, добрый, работящий, только вот характера в нем мужского, отцовского, всегда не хватало. Мягкий он, податливый, как пластилин. Женился он рано, на Алине. Девочка она была вроде неплохая, городская, с амбициями, работала администратором в салоне красоты.
Жили они на съемной квартире, отдавали за нее почти половину зарплаты Игоря. Алина вечно пилила мужа: то сапоги нужны новые, то на море хочется, а денег нет, все «дяде чужому» уходят. Я приходила к ним в гости с пирогами, смотрела на синяки под глазами сына, на поджатые губы невестки, и сердце мое обливалось кровью.
У меня была хорошая двухкомнатная квартира в сталинском доме. Потолки высокие, стены толстые, двор тихий. Муж, царствие ему небесное, был военным, квартиру эту получил еще в девяностые. Я в ней каждый угол знала, каждый скрип паркета.
Мысль пришла в голову весной, когда Игорь пожаловался, что хозяин съемной квартиры снова поднимает плату.
— Мам, ну мы, наверное, к тебе переедем на время, — сказал он тогда, отводя глаза. — Алинка, правда, не хочет, говорит, две хозяйки на одной кухне не уживутся, но выхода нет.
Я представила, как мы будем толкаться втроем, как начнутся неизбежные ссоры из-за немытой чашки или громкого телевизора, и мне стало дурно. Я привыкла жить одна. Но и сына жалко до слез.
И тогда я решила сделать широкий жест. Королевский подарок.
— Не надо ко мне переезжать, Игорек, — сказала я твердо. — Я сама перееду.
— Куда? — искренне удивился он.
— На дачу. Дом там крепкий, печка есть, колодец рядом. Летом красота, воздух свежий, огород под боком. А зимой... ну, придумаю что-нибудь. Утеплю веранду, дровами запасусь. А вы живите в моей квартире. Только, чур, коммуналку сами платите.
Игорь сначала отнекивался, но глаза у него загорелись. А уж как Алина обрадовалась! Впервые за три года назвала меня «мамой Галиной», чаю налила, печенье самое дорогое на стол выставила.
— Галина Петровна, вы святая женщина! — щебетала она, подливая мне заварки. — Мы же тогда на ипотеку сможем откладывать! Или машину поменяем! А мы к вам каждые выходные ездить будем, продукты возить, помогать!
Я растаяла. Дура старая, уши развесила.
Через неделю мы пошли к нотариусу. Алина настояла, чтобы оформить дарственную.
— Галина Петровна, ну зачем эти полумеры? — убеждала она меня мягким, вкрадчивым голосом, глядя прямо в глаза. — Оформите на Игоря квартиру, чтобы он хозяином себя чувствовал. Мужчине важно знать, что это его дом. А то будет жить на птичьих правах, комплексовать. Да и для налогов так проще, и субсидию какую-то оформить можно...
Я сомневалась. Где-то в глубине души скреблась тревога, как мышь под полом. Но я посмотрела на счастливого сына, который уже рассуждал, куда поставит компьютерный стол, и махнула рукой. Это же мой сын. Моя кровинушка. Разве он меня обидит?
Подписала. Теперь я была просто прописана на даче, а хозяйкой сталинки по документам больше не являлась.
Переезд был быстрым. Я забрала только самое необходимое: одежду, посуду, постельное белье. Мебель оставила — молодым нужнее. Дача у нас была в садовом товариществе, километрах в сорока от города. Домик щитовой, обложенный кирпичом, старенький, но уютный. Пока стояло лето, жизнь казалась сказкой.
Я копалась в грядках, выращивала огурцы, вечерами пила чай на крылечке, слушала сверчков. Игорь с Алиной приезжали, как и обещали, по выходным. Привозили колбасу, хлеб, иногда арбуз. Жареное мясо, музыка, смех. Я смотрела на них и радовалась: вот оно, счастье. Детям хорошо, и мне спокойно.
Алина тут же затеяла в квартире ремонт.
— Выбросим этот советский хлам, — заявила она, когда я как-то приехала в город за пенсией и зашла к ним. — Стенку эту румынскую — на помойку. Ковры эти пыльные — туда же. Мы сделаем современный стиль. Сейчас так модно — лофт, кирпичные стены, минимум вещей.
Я только ахнула, увидев, как грузчики выносят мой любимый сервант, в котором раньше стоял хрусталь.
— Алина, так ведь сервант хороший, дубовый... Ему сносу нет.
— Галина Петровна, не начинайте, — отмахнулась она, даже не глядя на меня. — Вы же нам квартиру подарили? Подарили. Значит, мы сами решаем, как тут жить.
Меня кольнуло это «сами решаем», но я промолчала. Игоря дома не было, он пропадал на работе, брал подработки на этот самый ремонт.
Осень пришла рано и резко. Сначала зарядили дожди, размыло дорогу к поселку. Автобус стал ходить реже, а потом и вовсе отменили последний рейс. В домике стало сыро. Я топила печку дважды в день, но тепло выдувало через щели в старых рамах, которые муж не успел поменять.
В сентябре у меня прихватило спину. Так сильно, что я не могла встать с кровати два дня. Телефон ловил плохо, пришлось, превозмогая боль, выходить на дорогу, под ледяной дождь, чтобы позвонить сыну.
— Игорь, сынок, мне плохо, — плакала я в трубку. — Привези мазь и продуктов, хлеба нет совсем, автолавка не приехала.
— Мам, ну ты время видела? — голос сына был раздраженным, на фоне шумел перфоратор. — Я на объекте, потом в магазин за плиткой, у нас сроки горят. Алина не может, она на маникюре. Давай завтра? Или попроси соседку.
Соседка, баба Шура, принесла мне картошки и банку соленых огурцов. Спину я натерла какой-то настойкой на мухоморах, вроде отпустило. Но обида осталась, горькая, как полынь.
В октябре ударили первые заморозки. Вода в умывальнике на улице покрылась коркой льда. Я поняла, что зимовать здесь не смогу физически. Печка дымила, дров оставалось мало, а машина колотых березовых стоила как половина моей пенсии. Да и страшно стало одной в пустом поселке: дачники разъехались, остались только сторож да стаи бродячих собак, которые выли по ночам.
Я собрала сумку, закрыла дом и поехала в город. Ключа от квартиры у меня не было — замки они сменили сразу после ремонта, сказали «для безопасности, район-то неспокойный».
Звонила в дверь долго. Открыла Алина. В шелковом халатике, с полотенцем на голове, пахнущая дорогим кремом. Из квартиры веяло теплом и запахом кофе.
— Ой, Галина Петровна? А вы чего без звонка? — она не отошла в сторону, пропуская меня, а так и осталась стоять в дверях, словно стражник.
— Замерзла я, Алинка, — сказала я, пытаясь улыбнуться, хотя губы дрожали от холода и усталости. — Да и спина опять... Перезимую я у вас. Места же много. Я вам мешать не буду, на кухне раскладушку поставлю, или в маленькой комнате, пока вы детскую не сделали.
Алина нахмурилась, оглянулась назад, в глубину квартиры.
— Игорь! Иди сюда, тут мама приехала!
Вышел сын. За эти полгода он раздался в плечах, но взгляд стал каким-то бегающим, тяжелым. Он даже не обнял меня.
— Привет, мам. Случилось чего?
— Зима случилась, Игорек. Холодно там. Не выживу я на даче, заболею.
Они переглянулись. Этот их быстрый, понятный только им взгляд резанул меня больнее ножа. В нем не было сочувствия, только досада.
— Мам, ну мы так не договаривались, — протянул Игорь, почесывая затылок. — Мы только ремонт закончили. В маленькой комнате у нас теперь кабинет, я там работаю по вечерам, мне тишина нужна. А в гостиной новый диван, кожаный, белый... Куда там раскладушку?
— И вообще, Галина Петровна, — вступила Алина, и голос ее стал жестким, металлическим. — Мы планируем ребенка. Нам нужен покой, личное пространство, интимная обстановка, в конце концов. Мы не можем жить с третьим человеком. Это разрушает молодую семью. Вы же сами хотели нам счастья?
Я смотрела на них и не верила своим ушам.
— Но это же моя квартира... Была. Я же вам ее отдала, чтобы вы деньги копили, а не меня на улицу выгоняли! Я же мать!
— По документам это наша квартира, — отрезала Алина холодно. — Вы ее подарили. Добровольно. Мы вас за руку к нотариусу не тянули. А то, что вы на даче жить не можете — это надо было раньше думать. Надо было утеплять, готовиться. Почему мы должны теперь страдать из-за вашей недальновидности?
— Игорь? — я посмотрела на сына, ища в его лице хоть каплю прежнего, родного. — Ты молчишь? Ты выгоняешь мать на улицу?
Он покраснел, опустил глаза в пол и пробормотал:
— Мам, ну не драматизируй. Никто тебя не выгоняет. Просто... ну правда, не вовремя сейчас. Очень не вовремя. Может, ты снимешь комнату? У тебя же пенсия есть. Мы добавим тысячи три-четыре, если надо.
— Сниму комнату? — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — В своей квартире, которую я зарабатывала двадцать лет, мне места нет, а комнату у чужих людей снимать?
— Это уже не твоя квартира, мама! — вдруг крикнул он, и в этом крике я услышала чужие интонации, слова, которые ему, наверное, каждый вечер нашептывала жена. — Хватит мной манипулировать! Ты взрослая женщина, решай свои проблемы сама! Мы тебе ничего не должны!
Алина положила руку ему на плечо, успокаивая, как дрессировщица зверя.
— Галина Петровна, давайте без сцен. Мы сейчас уходим, у нас билеты в кино. — Она взяла с тумбочки в прихожей купюру и сунула мне в руку, словно милостыню нищей на паперти. — Вот вам пять тысяч рублей. Снимите гостиницу на пару дней, найдите риелтора. Дачу продайте, в конце концов, купите студию в области, сейчас ипотеку пенсионерам дают. Вариантов масса, если не сидеть на шее у детей.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Я осталась стоять на лестничной площадке, сжимая в руке пять тысяч рублей и ручку старой сумки. Знакомая дверь, обитая теперь модной темной панелью, стала неприступной крепостной стеной.
Я спустилась вниз, вышла во двор. Села на ту самую скамейку, где когда-то, тридцать лет назад, качала коляску с маленьким Игорем. Ветер трепал остатки желтых листьев.
Куда мне идти? Пенсия двенадцать тысяч. Снять жилье в городе — минимум пятнадцать за самую убитую комнату с соседями-алкоголиками. Продать дачу осенью? За копейки, да и документы там не все в порядке, межевание мы так и не сделали.
Слезы, горячие и соленые, потекли по щекам. Я не плакала так даже на похоронах мужа. Там было горе, а здесь — стыд. Жгучий, невыносимый стыд за то, кого я воспитала. Как я могла проглядеть? Где упустила момент, когда мой ласковый мальчик превратился в это равнодушное существо?
Я сидела час, может, два. Замерзла окончательно. Нужно было что-то делать. Умирать на скамейке назло невестке я не собиралась.
Дрожащими пальцами я достала телефон. Нашла номер, который не набирала уже года три.
— Валя? — спросила я, когда трубку сняли. — Валя, это Галя.
— Галина? — удивилась моя старая подруга, с которой мы вместе работали на заводе, а потом разошлись пути-дорожки. — Ты откуда звонишь? Голос какой-то... ты плачешь, что ли?
— Валь, мне идти некуда. Сын... в общем, на улице я. Можно я к тебе приеду? Хоть на ночь.
— Господи, да ты что такое говоришь! — закричала Валя в трубку. — Конечно, приезжай! Адрес помнишь? Я сейчас чайник поставлю, пельмени сварю. Бегом давай!
Я встала. Ноги затекли и плохо слушались. До метро идти минут десять.
Когда я уже подходила к арке выхода со двора, у меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Сыночек». Сердце екнуло. Одумался? Понял? Сейчас скажет: «Мам, вернись, мы пошутили, мы дураки, прости»?
— Алло? — выдохнула я с надеждой.
— Мам, слушай, — голос Игоря был деловым и спокойным, словно и не было той сцены пять минут назад. — Ты там ключи от дачи не оставила случайно? А то мы подумали, может, на Новый год туда компанию позвать, шашлыки пожарить. Там же баня есть, дров купим.
Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая струна, которая еще держала связь с этим человеком. Лопнула с глухим звоном.
— Нет, Игорь, — сказала я твердо, и голос мой перестал дрожать. — Ключи у меня. И на дачу вы не поедете.
— В смысле? Мам, ты чего начинаешь? Дача-то на тебе записана, но по факту...
— И по факту, и по закону она на мне. И я ее продам. Завтра же начну заниматься.
— Как продашь? А деньги?
— А деньги, сынок, я потрачу на себя. Сниму квартиру. Куплю пальто новое, теплое. В санаторий поеду спину лечить.
— Мама, ты не можешь так поступить! Это эгоизм! Мы на эти деньги рассчитывали, мы же кредит на ремонт взяли!
— А я рассчитывала, что у меня сын есть. А оказалось — показалось. Прощай, Игорь. Не звони мне больше.
Я нажала отбой и впервые за этот вечер выпрямила спину, несмотря на простреливающую боль. Сумка показалась не такой уж тяжелой. Я шла к метро, вдыхая холодный воздух, и чувствовала, как вместе со слезами уходит из меня жалость. К себе, к нему, к прошлой жизни.
Ошибку я совершила страшную. Но я живая. У меня есть руки, ноги, голова. И Валька есть, которая не спросила «зачем», а сказала «ставлю чайник».
Через неделю я устроилась консьержкой в элитный дом — Валя помогла через знакомых. Там давали служебную комнатку, крохотную, но теплую, с телевизором и диваном. Платят немного, но на жизнь хватает. Дачу я выставила на продажу, риелтор сказал, что к весне покупатель найдется, место хорошее.
Игорь звонил еще пару раз. Сначала кричал, угрожал судом (глупый, что он отсудит?), потом плакал, жаловался, что Алина его пилит из-за кредитов и отсутствия денег с продажи дачи. Я не брала трубку. Потом сменила сим-карту.
Иногда по вечерам, сидя в своей каморке и глядя на мониторы видеонаблюдения, я вспоминаю свою просторную квартиру, лепнину на потолке, солнечных зайчиков на паркете. Больно ли мне? Да, больно. Но эта боль другая. Это боль выздоровления после тяжелой операции, когда отрезали что-то важное, но гнилое, что отравляло весь организм.
Я выжила. И больше никому ничего не подарю. Только себе.