Запах свежезаваренного кофе в этом доме всегда принадлежал Алине. Мать, Маргарита Петровна, считала, что только младшая дочь достойна «светлого утра», в то время как старшая, Вера, была создана для того, чтобы это утро обеспечивать.
Вера стояла у окна, наблюдая, как золотистые лучи солнца ложатся на безупречный газон загородного дома. Этого дома, который она помогла купить, выплачивая ипотеку первые пять лет, пока Маргарита Петровна не оформила его дарственной на Алину. «Тебе, Верочка, и так хорошо в твоей однушке на окраине, — сказала тогда мать, не поднимая глаз от документов. — А Алиночке нужно гнездышко. Она такая хрупкая, ей сложнее в этой жизни».
Хрупкая Алина в этот момент примеряла в гостиной новое колье — подарок матери на тридцатилетие. Вера, которой на тридцать подарили набор кухонных полотенец «для хозяйства», молча мыла посуду после банкета.
Вся жизнь Веры была выстроена вокруг этого странного, искаженного треугольника. Она была «удобной» дочерью. Той, которой можно позвонить в три часа ночи, потому что у мамы закололо в боку, и Вера приедет через весь город, бросив отчеты и сон. Алина же была «любимой». Ей звонили, чтобы рассказать, как её любят, и чтобы спросить, не нужно ли перевести еще немного денег с пенсии, которую Вера же и пополняла.
— Вера, ты почему еще не в аптеке? — Голос матери, резкий и требовательный, вырвал её из раздумий. — У меня давление подскочило от твоих кислых мин. Посмотри на сестру, она светится! А ты вечно как туча.
Алина и правда светилась. Она крутилась перед зеркалом, выставляя в соцсети очередную фотографию с подписью: «Мамочка — мой ангел». Подписчики умилялись. Никто из них не знал, что «ангел» вчера довел Веру до слез, требуя, чтобы та оплатила ремонт машины Алины, потому что «ты же старшая, у тебя карьера, а я ищу себя».
— Иду, мама, — тихо ответила Вера.
Она привыкла. Это была её броня — тихий голос и отсутствие протеста. В детстве она пыталась бороться. Когда мама отдала её любимую куклу соседской девочке, потому что «ты уже взрослая, а ей нужнее», Вера плакала. В ответ она услышала, что она эгоистка и черствая душой. С тех пор Вера научилась прятать свои чувства так глубоко, что иногда сама не могла их найти.
Шли годы. Отношение матери становилось всё более деспотичным. Чем больше Вера отдавала, тем больше от неё требовали. Когда у Маргариты Петровны обнаружили серьезное заболевание сердца, жизнь Веры превратилась в бесконечный цикл между работой и больничной палатой.
— Где Алина? — шептала Маргарита Петровна, лежа под капельницами.
— У неё важная поездка, мам. Она скоро будет, — лгала Вера, зная, что Алина сейчас в Сочи с очередным поклонником.
— Моя бедная девочка, ей так тяжело это видеть, она слишком чувствительна для больниц, — вздыхала мать. — Не то что ты, Вера. Ты железная. Тебе всё нипочем. Ты даже не плачешь.
Вера поправляла подушку, проверяла капельницу и молчала. «Железная» Вера по ночам в коридоре больницы прислонялась лбом к холодному стеклу и считала удары своего собственного сердца, которое, казалось, вот-вот расколется от усталости и несправедливости.
В один из вечеров врач отозвал Веру в сторону.
— Состояние критическое. Думаю, осталось несколько дней. Если есть родственники, которые хотят попрощаться — пусть приходят сейчас.
Вера кивнула. Она позвонила Алине.
— Алин, мама умирает. Приезжай.
— О боже, Вера! Ты как всегда, умеешь испортить настроение! Я завтра вылетаю, — голос сестры дрожал от раздражения, а не от горя.
Но «завтра» для Маргариты Петровны наступило быстрее, чем ожидали врачи. В ту ночь в палате было тихо. Горел только маленький ночник. Мать пришла в сознание. Её глаза, когда-то властные и холодные, теперь были полны страха перед неизбежным.
— Вера... — прохрипела она.
— Я здесь, мама.
Маргарита Петровна вцепилась в руку старшей дочери. Её пальцы были холодными и сухими, как пергамент.
— Ты... ты всегда была рядом. Я знаю. Алина... она не придет, да?
— Она в пути, — Вера продолжала свою привычную роль защитницы чужого покоя.
— Нет, не лги. Я всё знаю. Я всегда знала, кто из вас кто, — Мать тяжело дышала. — Послушай меня. В ящике моего бюро... там письмо. И документы. Я всё исправила. Я поняла, что была неправа. Прости меня, Вера. Скажи... скажи, что ты любишь меня. Скажи, что всё это время ты делала это из любви, а не из долга. Мне нужно это знать... прежде чем я уйду.
В палате повисла тяжелая, удушливая тишина. Маргарита Петровна смотрела на дочь с надеждой, которую та ждала всю свою жизнь. Вот он, момент истины. Момент, когда «нелюбимая» дочь наконец-то признана. Все ждали, что Вера сейчас расплачется, прижмет руку матери к щеке и скажет те самые слова всепрощения, которые звучат в финалах красивых романов.
Вера медленно наклонилась к самому уху матери. В её глазах не было ни слез, ни гнева. Только странная, пугающая пустота.
— Мама, — прошептала она так тихо, что звук едва коснулся стен. — Ты хочешь знать правду?
Слова Веры повисли в стерильном воздухе палаты, словно капли яда, медленно растворяющиеся в воде. Маргарита Петровна замерла, её веки дрогнули. Она ожидала теплого прикосновения, искупающего грехи поцелуя, но вместо этого почувствовала лишь холодное дыхание старшей дочери на своей щеке.
— Ты спросила, делала ли я это из любви, — голос Веры был ровным, лишенным привычной покорности. — Так вот, мама. Любовь в этом доме закончилась ровно двадцать лет назад, когда ты отдала мои сбережения на колледж, чтобы оплатить Алине капризную поездку в Париж. В тот день я поняла: любви здесь нет. Есть только дебет и кредит.
Маргарита Петровна попыталась что-то сказать, её губы беззвучно зашевелились, но Вера не дала ей перебить себя.
— Все эти годы я была не дочерью. Я была твоим самым надежным страховым полисом. Я убирала за вами, платила по вашим счетам и терпела ваши унижения не потому, что надеялась на твое «прости». Я делала это, потому что хотела досмотреть этот спектакль до конца. Я хотела увидеть момент, когда ты поймешь: та, в которую ты вложила всю свою душу, даже не возьмет трубку, когда ты будешь уходить.
— Вера... ты... ты жестокая... — прохрипела мать, и в её глазах мелькнула тень того прежнего высокомерия, которое теперь выглядело жалко.
— Нет, мама. Я — твое творение. Ты сама выковала этот металл. Ты называла меня «железной», помнишь? Железо не умеет плакать. Оно умеет только держать конструкцию, пока та не сгниет окончательно.
Вера выпрямилась. Она отошла от кровати и подошла к окну, глядя на ночной город. Огни машин сливались в бесконечные золотые нити. В этот момент она чувствовала странную легкость, будто с её плеч сняли гранитную плиту, которую она несла десятилетиями.
— Ты упомянула письмо в бюро, — продолжала Вера, не оборачиваясь. — Ты думаешь, что переписав на меня долю в доме или остатки своих накоплений в последний момент, ты сможешь купить себе чистую совесть? Ты хочешь уйти «хорошей матерью», которая «осознала и исправила». Но правда в том, что мне не нужны твои деньги. Я заработала свои. И дом мне твой не нужен — в нём слишком много запаха твоих упреков.
В коридоре послышался шум. Тяжелые шаги, приглушенные голоса медсестер. Дверь палаты распахнулась, и влетела Алина. Она выглядела безупречно даже в своем «траурном» образе: дизайнерское черное пальто, аккуратно растрепанные локоны, на лице — маска глубочайшего страдания, которую она, вероятно, репетировала в такси от аэропорта.
— Мамочка! — закричала Алина, бросаясь к кровати. — Мамочка, я здесь! Я едва успела! Эти пробки, этот ужасный рейс... Вера, почему ты не сказала, что всё так плохо?!
Алина картинно припала к руке матери, заливаясь слезами. Она не заметила, как Маргарита Петровна вздрогнула от этого прикосновения. Теперь, после слов Веры, ласка младшей дочери казалась матери чем-то искусственным, приторным, как дешевые духи.
— Алина... — прошептала мать, глядя на свою любимицу. — Ты приехала...
— Конечно, родная! Я всё бросила! — Алина бросила быстрый, оценивающий взгляд на Веру. — Вера, выйди, пожалуйста. Нам с мамой нужно побыть вдвоем. У нас есть... личные темы.
Вера усмехнулась. Она прекрасно знала, о каких «личных темах» печется сестра. Алина боялась, что мать в порыве предсмертной сентиментальности изменит завещание.
— Не утруждайся, Алина, — спокойно сказала Вера. — Мама как раз хотела рассказать мне о письме в бюро. О том, как она «всё исправила».
Лицо Алины мгновенно изменилось. Маска скорби соскользнула, обнажив холодный расчет.
— Какое письмо? Мама, о чем она говорит? Ты же обещала, что дом полностью отойдет мне! У меня долги, у меня проект, мне нужны гарантии! Ты не могла так поступить!
Маргарита Петровна смотрела на младшую дочь, и в её затуманенном взоре читалось горькое прозрение. Она видела перед собой не «хрупкую девочку», а хищницу, которую сама же и вырастила на дрожжах эгоизма. А рядом стояла Вера — та, которую она считала бесчувственной функцией, но которая единственная знала цену каждому вздоху в этом доме.
— Я... я хотела... — Маргарита Петровна закашлялась, её лицо побледнело.
Алина встряхнула мать за плечо, забыв о всякой нежности:
— Что ты хотела? Ты переписала документы? Отвечай!
— Оставь её, Алина, — Вера подошла и твердо убрала руки сестры от матери. — Ей трудно дышать.
— Тебе легко говорить! — взвизгнула Алина. — Ты всегда была замарашкой, тебе привычно жить в нищете! А мне этот дом положен по праву! Мама всегда говорила, что я — её главная радость!
— Радость, которая стоит тридцать тысяч долларов в год на содержание, — парировала Вера.
В этот момент приборы в палате начали тревожно пищать. Пульс Маргариты Петровны стал прерывистым. Вбежали врачи, дежурный реаниматолог грубо оттеснил сестер в сторону.
— Выйдите! Обе! Живо! — скомандовал он.
В коридоре Алина металась из стороны в сторону, кусая губы.
— Если она что-то изменила, я подам в суд. Я докажу, что ты на неё давила! Ты втиралась в доверие, пока я была в отъезде! Все знают, что ты её ненавидела!
Вера прислонилась к стене и закрыла глаза. Она чувствовала себя так, будто наблюдала за возней насекомых в банке. Гнев Алины, страх матери, суета врачей — всё это казалось таким мелким по сравнению с той правдой, которую она наконец-то произнесла вслух.
Через сорок минут врач вышел к ним. Он не стал ничего говорить, просто медленно снял маску и кивнул.
Алина вскрикнула — громко, театрально, так, чтобы слышал весь этаж. Она упала на банкетку, закрыв лицо руками. Вера же просто стояла. Она не чувствовала горя. Только странный звон в ушах и осознание того, что финал этой драмы еще не наступил.
— Нам нужно забрать её вещи, — холодно сказала Вера, когда Алина немного успокоилась. — И то письмо.
— Я сама его заберу! — Алина вскочила, её глаза горели лихорадочным блеском. — Это мой дом, и ключи у меня!
— Попробуй, — пожала плечами Вера. — Но помни, Алина: мама сказала, что она «всё исправила». Ты уверена, что тебе понравится эта «правда»?
Они поехали в старый дом среди ночи. Алина гнала машину, нарушая все правила, снедаемая жадностью и страхом. Вера сидела на пассажирском сиденье, глядя на свои руки. Она знала то, чего не знала Алина. Она знала содержание этого письма, потому что сама помогла матери составить его еще месяц назад, когда Маргарита Петровна в минутном приступе вины попросила у неё совета.
Но тогда Вера промолчала о самом главном.
Когда они вошли в темную гостиную, Алина бросилась к бюро. Она дрожащими руками рвала замки, откидывала крышку. Наконец, она вытащила плотный конверт, на котором слабеющей рукой матери было написано: «Вере и Алине. Моя последняя воля».
— Читай вслух, — сказала Вера, садясь в кресло, в котором обычно сидела мать.
Алина сорвала печать. Её глаза бегали по строчкам, и с каждой секундой её лицо становилось всё более бледным, пока не приобрело землистый оттенок.
— Этого... этого не может быть... — прошептала она. — Она сумасшедшая. Она была не в себе!
— Что там, Алина? — Вера слегка наклонила голову. — Прочитай для меня. Я ведь «железная», я выдержу.
Алина выронила листок. Он плавно опустился на ковер. Вера подняла его и начала читать вслух, и её голос в пустой комнате звучал как приговор.
Голос Веры звучал в пустой гостиной отчетливо и холодно, как удары метронома.
«Мои дочери, — писала Маргарита Петровна. — Перед лицом вечности ложь теряет смысл. Всю жизнь я разделяла вас, думая, что защищаю одну и воспитываю другую. Но я лишь разрушала обеих. Алина, я дарила тебе всё, потому что видела в тебе свою слабость, которую хотела оправдать. Вера, я требовала от тебя всего, потому что видела в тебе ту силу, которой мне самой не хватало. Я была несправедлива...»
Алина истерично хохотнула, вытирая тушь под глазами.
— И это всё? Мелодрама? Исповедь грешницы? Где документы на дом, Вера?! Где счета?!
Вера перевернула страницу, проигнорировав выпад сестры.
«Поэтому я приняла решение. Дом, в котором вы сейчас стоите, больше не принадлежит нашей семье. Месяц назад я подписала бумаги о передаче его в фонд хосписа, где я провела свои последние дни. Они были добры ко мне — добрее, чем мои собственные амбиции. Все мои счета обнулены. Осталась лишь правда».
— Что?! — Алина вырвала лист из рук Веры, впиваясь глазами в строчки. — Она отдала его чужим людям? Мой дом? Моё наследство? Старая маразматичка! Это ты её подговорила! Ты специально это сделала, чтобы мне ничего не досталось!
Алина металась по комнате, опрокидывая дорогие вазы, которые теперь ей не принадлежали. Она выглядела жалко в своей ярости — маленькая, эгоистичная девочка, у которой отняли любимую игрушку.
— Она оставила нам только одну вещь, — спокойно сказала Вера, доставая из конверта второй, маленький листок. — Нотариально заверенную копию долговой расписки.
Алина замерла.
— Какой еще расписки?
— Помнишь, пять лет назад ты просила у мамы огромную сумму «на бизнес», который прогорел через месяц? — Вера подошла к сестре вплотную. — Ты тогда заставила её заложить свою долю в этом доме. Мама не сказала мне, но я узнала. Я выкупила этот долг у банка на свои сбережения, чтобы коллекторы не выставили её на улицу. Мама знала об этом. И в этом письме она подтверждает, что теперь ты должна эти деньги не банку. А мне.
Алина попятилась, наткнувшись на спинку кресла.
— Ты... ты не посмеешь. Мы же сестры.
— Сестры? — Вера впервые за вечер улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. — Сестры делят горе и радость. Мы же с тобой делили только твои капризы и мою усталость.
Вера медленно подошла к камину. На полке стояла фотография: Маргарита Петровна, молодая и красивая, обнимает маленькую Алину, а Вера стоит чуть поодаль, на самом краю кадра, почти в тени.
— Ты спросила меня в больнице, что я сказала ей на ушко перед смертью, — произнесла Вера. — Ты ведь так боялась, что я выпрошу себе кусок пирога. Хочешь знать, что я прошептала умирающей матери, пока ты выбирала подходящий наряд для похорон?
Алина смотрела на неё с ужасом. В этой тишине она вдруг поняла, что перед ней не та удобная Вера, которой можно было помыкать. Перед ней стояла женщина, которая за тридцать лет выстроила внутри себя неприступную крепость.
— Я наклонилась к ней, — Вера заговорила тише, почти повторяя тот предсмертный шепот. — Мама спросила, люблю ли я её. Она хотела уйти с легким сердцем, получив мое прощение как последний подарок. Она ждала, что я скажу: «Всё хорошо, мамочка, я не держу зла».
— И ты сказала это? — с надеждой спросила Алина. — Ты ведь всегда была такой правильной.
— Нет, — отрезала Вера. — Я сказала ей: «Мама, я не люблю тебя. И я никогда тебя не прощу. Ты получишь ровно то, что отдала — холод и одиночество в конце пути. Твой Бог тебя простит, если он есть. А я — нет. Мой долг перед тобой исполнен до последней капли, и теперь я свободна от тебя».
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают старинные часы на стене. Алина закрыла рот рукой.
— Ты... ты убила её этим. Ты не могла так поступить с умирающей! Это бесчеловечно!
— Бесчеловечно было заставлять десятилетнего ребенка чувствовать себя вторым сортом в собственном доме, — голос Веры окреп. — Бесчеловечно было забирать мои мечты, чтобы кормить твою лень. Я дала ей самое честное, что у меня было — свою правду. Она умерла, наконец-то увидев мир без фильтров, которые ты ей рисовала.
Вера взяла свою сумку. Она больше не собиралась здесь оставаться.
— Завтра придут представители фонда. У тебя есть двенадцать часов, чтобы собрать свои брендовые шмотки и освободить помещение.
— Вера, постой! — Алина бросилась к ней, пытаясь схватить за рукав. — Куда мне идти? У меня нет денег, я вся в долгах! Ты же не оставишь меня на улице? Ты ведь старшая! Ты должна...
Вера резко остановилась и посмотрела на сестру. В её взгляде была не ненависть, а нечто гораздо более сокрушительное — полное равнодушие.
— Слово «должна» умерло вместе с матерью, Алина. Теперь ты сама по себе. Как была я все эти годы в этой семье. Попробуй пожить «хрупкой» жизнью без чужого кошелька. Говорят, это очень отрезвляет.
Вера вышла из дома, не оборачиваясь. Она шла по гравийной дорожке к своей машине, и ночной воздух казался ей необычайно свежим. Впервые за много лет её сердце не болело. Оно билось ровно, спокойно, уверенно.
Она села за руль и на мгновение взглянула в зеркало заднего вида. В окнах второго этажа металась тень Алины. Вера завела мотор.
У неё не было наследства в виде дома или денег. Мать действительно «исправила всё», лишив обеих дочерей материального фундамента, чтобы они наконец столкнулись с реальностью. Но Вера получила нечто большее. Она получила право на собственную жизнь, не отягощенную чувством вины и ложной преданностью.
Она знала, что впереди будут суды, звонки от возмущенных родственников, которые будут называть её «чудовищем». Она знала, что Алина будет играть роль жертвы до самого конца. Но это больше не имело значения.
Вера выехала за ворота и прибавила скорость. Впереди была дорога, и впервые эта дорога вела не к материнскому дому, а прочь от него. Туда, где не нужно было быть «железной», чтобы выжить. Туда, где она могла наконец-то просто быть.
На горизонте занимался рассвет — первый рассвет её новой, настоящей жизни.
