— Подпиши. Ну чего ты тянешь? Ручка вон, лежит. Подпиши, пока ты еще понимаешь, что делаешь.
Светлана говорила тихо, но в этом вкрадчивом шепоте Вере Андреевне слышался скрежет металла по стеклу. Невестка стояла над душой — буквально, нависая над кухонным столом так, что ее пышная грудь в синтетической кофточке почти касалась лица свекрови. Пахло от Светы резко, какой-то приторной ванилью и табаком, который она безуспешно пыталась зажевать мятной резинкой.
Вера Андреевна поправила очки на переносице. Оправа съезжала — дужка разболталась еще неделю назад, а маленькую отвертку она найти не могла. Или спрятали? В последнее время вещи в этой квартире вообще вели себя странно: исчезали с привычных мест, чтобы обнаружиться в самых нелепых углах. Очки — в холодильнике, ключи — в мусорном ведре, пенсионное удостоверение — под ковриком в ванной.
— Света, я не понимаю... Зачем такая спешка? — голос у Веры Андреевны дрогнул, и она ненавидела себя за эту стариковскую дребезжащую нотку. — Я же завещание написала. На Диму. Все ему останется.
— Завещание можно оспорить, — отрезала невестка, постукивая наманикюренным ногтем по плотной бумаге договора дарения. — Вдруг вы завтра передумаете? Или... ну, вы сами понимаете. Болезнь прогрессирует, Вера Андреевна. Вчера вы газ забыли выключить. Позавчера соседку не узнали. А налог? Вы знаете, какой налог будет, если через завещание? Мы же разоримся!
Вера Андреевна перевела взгляд в угол кухни. Там, на табурете, ссутулившись, сидел Дима. Её Дима. Сын, которого она в девяностые одна поднимала, на трех работах жилы рвала, чтобы у него и кроссовки были не хуже, чем у других, и образование. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и рассматривал узор на линолеуме. Линолеум был старый, в трещинах — такой же, как и вся жизнь Веры Андреевны сейчас.
— Дима, — тихо позвала она. — Сынок, ты тоже считаешь, что я... что мне пора?
Дима дернул плечом, но глаз не поднял.
— Мам, ну Света дело говорит. Так спокойнее будет. Всем. И тебе. Ты же сама жаловалась, что голова кружится, что путаешь дни недели. Мы о тебе заботимся. Оформим сейчас дарственную, ты тут же и останешься жить, никто тебя не гонит. Просто документы будут в порядке. Пока... пока врачи официально диагноз не поставили.
Слово «диагноз» повисло в душном воздухе кухни тяжелым камнем. За окном серел промозглый ноябрь, по стеклу лениво ползли капли дождя вперемешку с мокрым снегом. Батарея под окном еле теплилась, и по ногам тянуло холодом, но Веру Андреевну бросило в жар.
— Какой диагноз, Дима? — она сжала руки в замок, чтобы скрыть предательскую дрожь. — У меня давление. У меня возраст. Но я в своем уме! Я кроссворды «Науки и жизни» за пятнадцать минут решаю!
Светлана тяжело вздохнула, закатив глаза, и плюхнулась на соседний стул. Стул жалобно скрипнул.
— Кроссворды... Вера Андреевна, вы на прошлой неделе суп посолили сахаром. Забыли? А как вы в тапочках в подъезд вышли и лифт ждали полчаса, думая, что это трамвай? Соседка, баба Валя, мне звонила, чуть не плакала от жалости.
Вера Андреевна замерла. Суп с сахаром... Да, было. Она тогда сама удивилась — как же так? Вроде брала банку с надписью «Соль». А потом оказалось — сахар. А про тапочки... Она помнила, что вышла проверить почту, а потом... потом был какой-то провал. Туман. Очнулась, когда Валя ее за руку в квартиру заводила.
Страх ледяной змеей зашевелился в животе. А вдруг они правы? Вдруг это оно? Деменция. Альцгеймер. Это страшное «оно», превращающее человека в овощ, в посмешище.
— Вот видите, молчите, — торжествующе, но с ноткой деланного сочувствия сказала Света. — Вы забываете, мама. Это нормально, это возраст. Сосуды. Но поймите нас правильно: если вас... ну, признают недееспособной официально, потом с квартирой ничего сделать нельзя будет. Опека, суды, государство лапу наложит. Мы просто хотим сохранить жилье для семьи. Для Димы. Для внуков, которые у вас, дай бог, будут.
Она придвинула лист еще ближе.
— Подпиши дарственную, пока в своем уме. Потом поздно будет.
Вера Андреевна посмотрела на свои руки. Сухие, в пигментных пятнах, с узловатыми пальцами. Эти руки тридцать лет перебирали карточки в библиотечном каталоге. Они помнили тысячи авторов, тысячи названий. Неужели теперь они не помнят, где соль?
— Я чаю выпью, — хрипло сказала она. — В горле пересохло. Дайте мне минуту.
— Ой, ну какой чай сейчас! — всплеснула руками невестка. — Нотариус до шести работает, нам еще ехать! Дима машину греет уже мысленно!
— Я хочу чаю, — твердо повторила Вера Андреевна. В ней вдруг проснулось упрямство, то самое, которое помогало выживать в голодные годы. — Если я хозяйка, я могу выпить чаю в своей кухне? Или я уже здесь никто?
Светлана цокнула языком, но отстранилась.
— Ладно. Пейте. Только быстро. Дима, поставь чайник.
Сын послушно встал, щелкнул кнопкой электрического чайника. Шум закипающей воды немного разрядил обстановку, но напряжение никуда не делось — оно висело под потолком, как сигаретный дым.
Вера Андреевна медленно встала и подошла к окну. Четвертый этаж. Во дворе, на детской площадке, ветер гонял по кругу пустую пластиковую бутылку. Гололёд превратил тротуары в черные зеркала. Люди шли осторожно, семеня, боясь упасть. Вот и она сейчас так же — идет по тонкому льду. Один неверный шаг, одна подпись — и она упадет. И никто не поднимет.
Она знала законы. Работа в библиотеке научила ее искать информацию. Дарственная — это билет в один конец. Это не завещание, которое вступает в силу после смерти. Подписала — и всё, квартира уже не твоя. Тебя могут выписать, могут продать жилье вместе с тобой, могут...
— Мам, тебе с лимоном? — голос Димы был виноватым.
— С лимоном, — кивнула она, не оборачиваясь. — И ту таблетку дай, которую Света купила. Для памяти. Что-то голова совсем тяжелая.
— Вот! — оживилась невестка. — Видите, вы сами чувствуете. Таблетки дорогие, американские, я их через знакомую доставала. Пейте, Вера Андреевна, пейте. Курс прерывать нельзя.
Вера Андреевна вернулась за стол. Перед ней дымилась чашка. Рядом лежал блистер с крупными желтыми капсулами. «Мемори-Форте» — гласила надпись на фольге. Красивое название.
Она взяла капсулу. Света смотрела на нее не мигая, как удав на кролика. Вера Андреевна поднесла таблетку ко рту, сделала глоток чая... и незаметно, привычным движением, выработанным еще в детстве, когда не хотела пить рыбий жир, сдвинула капсулу за щеку.
— Все, выпила, — она громко поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул, как выстрел. — Теперь... очки протру. Где моя салфетка?
— Господи, Вера Андреевна! — взорвалась Светлана. — Вы издеваетесь? То чай, то салфетка! Мы опоздаем!
— Я не могу читать документ в грязных очках, — спокойно возразила Вера. — Я пойду в ванную, сполосну их.
Она встала и, шаркая ногами (пусть думают, что она совсем дряхлая), побрела в ванную. За спиной она услышала яростный шепот невестки:
— Она специально! Димка, сделай что-нибудь! Если мы сегодня не оформим, этот покупатель соскочит! Он задаток уже дал, его месяц ждать не будет!
Вера Андреевна замерла в коридоре, прижавшись спиной к прохладным обоям. Сердце ухнуло куда-то вниз, к стоптанным тапочкам.
Покупатель. Задаток.
Значит, они не просто хотят переписать квартиру. Они ее уже продают.
«Ты тут же и останешься жить», — говорил Дима. Врал. Глядя в глаза матери, врал.
В ванной она выплюнула желтую капсулу в раковину. Оболочка уже начала растворяться, оставляя горький привкус. Химия. Едкая, противная химия.
Она смотрела на желтое пятно на белом фаянсе и мысли лихорадочно метались.
Покупатель... Но почему так срочно? И этот «сахар в супе»...
Внезапно взгляд Веры Андреевны упал на мусорное ведро в углу ванной. Света, когда приходила, всегда выкидывала туда ватные диски, которыми поправляла макияж. Сверху лежал смятый чек и пустая коробочка. Не от «американских витаминов».
Вера наклонилась, чувствуя, как хрустят колени. Достала коробочку.
«Феназепам». Транквилизатор. Сильный.
И чек из аптеки за углом. Дата — три недели назад. Как раз тогда, когда у нее начались «провалы в памяти». Когда она стала путать соль с сахаром и забывать слова.
Руки задрожали, но теперь не от старости, а от ярости.
Они не лечили её. Они её травили.
Три недели Света заботливо кормила её «витаминами», подсовывая лошадиные дозы успокоительного, от которого и молодой превратится в зомби, не то что пожилой человек с гипертонией. гулящая в мыслях, сонливость, вялость, провалы в памяти — это не деменция. Это побочные эффекты.
«Выйдешь в тапочках к лифту»... Конечно, выйдешь, если накачать тебя психотропами.
Вера Андреевна смыла желтую жижу в раковине, включив воду на полную, чтобы заглушить шум своих мыслей. Она посмотрела в зеркало. Из него глядела седая женщина с испуганными глазами. «Божий одуванчик», как называла её соседка.
Они думают, что она — отработанный материал. Старая рухлядь, которую можно сдать в утиль, чтобы закрыть свои долги.
Дима... Мальчик мой... Как ты мог?
Слезы подступили к горлу, горячие, обидные. Хотелось сесть прямо здесь, на коврик, и завыть.
Но тут она вспомнила чек. Покупатель. Задаток.
Если она сейчас выйдет и устроит скандал — они скажут, что у нее истерика. Что это еще одно доказательство её безумия. Света вызовет бригаду. Скажет: «Посмотрите, она агрессивна, она кидается на людей». И под воздействием таблеток, которые еще гуляют в крови, любой врач поверит ухоженной, «заботливой» невестке, а не растрепанной старухе.
Нет. Кричать нельзя.
Вера Андреевна вытерла лицо жестким махровым полотенцем. Надела очки. Мир стал четким. Каждая трещинка на плитке, каждая пылинка.
Ей нужно время. И ей нужны союзники. Но сейчас она одна в квартире с двумя хищниками, которые чувствуют запах крови.
Она сунула коробочку от феназепама и чек глубоко в карман халата. Выпрямилась.
«Ну что ж, детки, — подумала она, и в этой мысли не было ни любви, ни жалости, только холодный расчет библиотекаря, нашедшего грубую ошибку в каталоге. — Поиграем по вашим правилам».
Она вернулась на кухню.
Дима нервно крутил в руках телефон. Света барабанила пальцами по столу, её лицо пошло красными пятнами от нетерпения.
— Ну наконец-то! — выдохнула невестка. — Вера Андреевна, мы реально опаздываем! Давайте ручку.
Вера Андреевна села. Медленно, с достоинством поправила халат. Взяла ручку. Покрутила её в пальцах. Дешевая, пластиковая ручка, погрызенная на кончике.
— Знаете, — сказала она неожиданно твердым голосом, глядя прямо в переносицу невестке. — Я тут подумала... Вы правы. Тянуть нельзя. Я готова подписать.
Лицо Светы мгновенно разгладилось, на губах заиграла хищная улыбка. Дима облегченно выдохнул.
— Вот и умница, мама. Вот и правильно, — заворковала Света, пододвигая лист. — Вот здесь, галочка стоит.
— Но, — Вера Андреевна подняла палец, останавливая руку невестки. — Есть одно условие.
— Какое еще условие? — насторожилась Света.
— Я хочу, чтобы при подписании присутствовал не только нотариус. Я хочу, чтобы здесь был отец Михаил. Из нашей церкви.
Дима поперхнулся воздухом.
— Мам, ты чего? Какой отец Михаил? Зачем?
— А затем, — Вера Андреевна сделала паузу, наслаждаясь их растерянностью. — Что я хочу пожертвовать эту квартиру храму. Раз уж я выжила из ума и мне все равно ничего не нужно... Пусть богоугодное дело будет. Я подпишу дарственную. Но не на тебя, Дима. А на приход. Прямо сейчас. Везите меня к нотариусу, я оформлю дарственную на церковь.
Тишина в кухне стала звенящей. Было слышно, как гудит старый холодильник и как капает кран, который Дима обещал починить полгода назад.
Глаза Светланы округлились, рот приоткрылся, делая её похожей на выброшенную на берег рыбу.
— Ты... ты что, сдурела, старая? — прошипела она, забыв про «вы» и вежливый тон. — Какая церковь? Ты о внуках подумала?!
— А ты сказала, что это для моей безопасности, — невинно хлопая глазами, парировала Вера. — Церковь меня не обидит. И налог платить не надо, они организация религиозная. Все как ты хотела, Светочка. Экономия.
— Мама, не дури, — голос Димы стал жестким. — Подписывай на меня. Сейчас же.
— Нет, — Вера положила ручку на стол. — Или церкви, или никому. И если вы будете на меня давить... Я ведь могу и забыть, как меня зовут, прямо в кабинете нотариуса. Вы же сами сказали — я неадекватная. А нотариус с неадекватными сделки не заверяет. Он вызовет экспертизу. Государственную.
Вера Андреевна блефовала. Она не знала, вызовет ли нотариус экспертизу. Но она видела, как побелел Дима.
— Света... — пробормотал он. — Она нас топит. Если будет экспертиза, всплывет...
Он осекся, поймав взгляд жены.
Светлана медленно поднялась со стула. Её лицо изменилось. Исчезла маска заботы, исчезло раздражение. Появилось что-то другое — холодное, злое и очень опасное. Она подошла к окну, задернула штору, отрезая кухню от внешнего мира.
— Значит, шантажировать вздумала? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Умная стала? Таблетки не пьешь, я смотрю? Я видела, как ты её за щеку спрятала.
Вера Андреевна похолодела. Она заметила.
Светлана резко развернулась. В руке она сжимала тяжелый металлический пестик от ступки для специй, который стоял на подоконнике.
— Дима, запри дверь. Ключ мне дай. Никуда мы не поедем. И никакого нотариуса сегодня не будет.
— Света, ты что? — испуганно пискнул Дима.
— Заткнись! — рявкнула она на мужа. — Она все поняла. Если мы сейчас её выпустим, она пойдет в ментовку. Или к соседям. Ты хочешь сесть? За кредиты и за то, что мы с её счетами сделали?
Вера Андреевна вжалась в стул. Рука в кармане сжала коробочку от феназепама — единственное доказательство её правоты. Но телефон остался в комнате. А выход перекрыт.
— Что будем делать? — спросил Дима, и в его голосе Вера с ужасом услышала не протест, а деловитость. Страх перед женой и долгами пересилил любовь к матери.
— У нас есть те ампулы, — сказала Света, глядя на свекровь пустыми глазами. — Которые «на крайний случай». Если вколоть двойную дозу... Сердце старое, не выдержит. Напишут — инфаркт. На фоне прогрессирующей деменции. Стресс, понимаете ли.
Она сделала шаг к Вере Андреевне.
— Прости, мама. Но ты сама не захотела по-хорошему.
В этот момент в прихожей раздался резкий, требовательный звонок в дверь.
Кто-то держал кнопку звонка, не отпуская.
Света замерла с пестиком в руке. Дима дернулся.
Вера Андреевна поняла: это её единственный шанс...
Читать 2 часть>>>