Шестнадцать тридцать
Шесть часов. Не шесть, а шестнадцать тридцать по старой, соломинками трескающейся привычке. На запястьье тикает чужое сердце, пришитое к коже золотыми нитями. За окном — северный мрак, тягучий, как варёный сгущённый свет, что крадут из банок бледные жильцы ноября.
Я завариваю кофе. Чёрная жидкость, прах сожжённых зёрен, принимает форму чашки, покоряясь гладкой геометрии фарфора. Так и мысль, горящая в черепе, льётся в угодные времени сосуды: строчку, вздох, молчание. На столе — перо, стальное перо, холодный клюв, готовый клевать белый снег бумаги. Рядом спит полосатый зверь, сжатый в пружину немого вопроса. Его бока дышат тише мысли.
Я зажигаю свечу. Пламя — жёлтый язык, лижущий пустоту. Оно не для света, а для того, чтобы темнота обрела очертания, стала материальней. Как боль. Книги на полках — это не книги, а спрессованные чужые голоса, стоящие шеренгами. Я снимаю одну, и пахнет она не бумагой, а пылью с дорог, по которым уже никто не ходит. Слова внутри — засушенные осы, ещё хранящие яд и память о полёте.
Гуляю. Город — это набор декораций, оставшихся после ухода большой труппы. Фасады — картонные, за ними лишь ветер и мышиный шорох времени. Мои шаги отдаются эхом в собственных ушах, будто я хожу по внутренностям огромного, давно мёртвого организма. Ноги меряют мосты, а голова — бездны между «было» и «будет». Они одной длины.
Возвращаюсь. Кошка щурится. Часы шепчут: «Ещё. Ещё немного». Сажусь. Беру перо.
И вот оно — сцепление. Между виском и листом бумаги лежит пустыня, которую надо пересечь. И в горле поднимается знакомый ком — круглый, холодный, металлический. Отточенный аргумент против всего. Его вкус — вкус выхлопных газов вечности. И я понимаю, внезапно и ясно, как лезвие: нет никакой разницы.
Между стволом, упирающимся в нёбо, и мыслью, что роется в извилинах, ища выход в затылок. Между спусковым крючком, который есть палец, и решением, которое тоже всего лишь палец, сгибающийся в темноте черепа. Оба действия — частный случай молчания. Оба результата — точка. Конец диалога.
Пистолет в глотке — это мысль, доведённая до идеальной, беспощадной простоты. А мысль в голове — это пистолет, который никогда не прекращает стрельбы. Снаряды — слова. Ранения — строки. Ты либо постоянно убиваешь себя, либо постоянно рождаешь из этого пепла новую мишень.
Кошка потягивается. Свеча оплывает. Наручные часы, привязанные к руке, как чёрный бриллиант к лапе ворона, отсчитывают тикающие капли жизни в сосуд без дна.
Я откладываю перо. Не сегодня. Сегодня я выпью ещё чашку этого чёрного пепла. Посмотрю, как полосатый зверь ловит в воздухе несуществующих мух. Я вложу пистолет обратно в кобуру скулы, поставлю его на предохранитель следующей строчки.
Потому что разницы — нет. Но есть выбор: в какую именно тишину выстрелить завтра.
