Вера повесила пальто, сняла обувь и прошла внутрь квартиры . Даша поприветствовала ее и пошла к сложенной массажной кушетке, и поправляла угол одноразовой простыни. Ее лицо, обычно такое спокойное и умиротворенное, было бледным, а глаза бегали.
— Что-то случилось? — нахмурилась Вера. За два года еженедельных сеансов они стали чем-то вроде подруг. Границы «массажистка-клиент» стерлись где-то между откровениями о проблемах с родителями и совместным просмотром сериалов за чаем после процедуры.
— Да нет, — слишком быстро ответила Даша. — Голова кружится немного. Давай начнем, ложись.
Но Вера не двигалась. Она смотрела на знакомую комнату новым, настороженным взглядом. На пуфике у дивана лежал мятый мужской шарф. Не Дашин, его стиль был другим — дорогим, минималистичным.
— Гости были? — спросила она, и голос прозвучал как-то отстраненно.
— Нет! То есть да… брат заходил, — Даша отвернулась, торопливо расправляя простыню. — Холодно очень, пил чай.
— У тебя брат из Москвы, — напомнила Вера мягко. — И он ненавидит этот город, ты сама говорила.
Даша замолчала. Потом резко обернулась. Глаза ее блестели.
— Вера, я, кажется, беременна.
Воздух из комнаты будто выкачали. Слова повисли между ними, тяжелые и нелепые.
— Что? — выдохнула Вера. — От того мужчины , с которым видитесь иногда? Вы уже год вместе… Ты же не хотела пока ? Ну в любом случае , все будет хорошо ! Это радостная новость !
— Не хотела , — Даша сжала виски пальцами. — А теперь тошнит по утрам. Тест еще не делала, боюсь. Но чувствую… Ой, прости, загружаю тебя своими проблемами.
— Не загружаешь, — автоматически ответила Вера, подходя ближе. Внутри все похолодело, но привычка поддерживать, быть опорой, оказалась сильнее. Она обняла Дашу за плечи. — Это же хорошо, вроде? Он хороший парень, ты говорила, он тебя бережет…
— Бережет, — Даша всхлипнула, пряча лицо в ладонях. — Но я так боюсь. Все меняется. А если… а если он не захочет?
— Полюбит ребенка, не сможет не захотеть, — Вера говорила убежденно, как будто убеждая саму себя.
Массаж в тот день не задался. Руки Даши дрожали, движения были робкими. Они почти не разговаривали, и тишина давила, густая и недобрая. Уходя, Вера на пороге обернулась:
— Даш, держись. Все будет хорошо. Позвони, как узнаешь.
Та только кивнула, не поднимая глаз.
Дома пахло пустотой. Ее муж Тимур задерживался в тренажерном зале. Вера включила телевизор для фона, но голоса за кадром казались издевкой. Она взяла телефон, чтобы написать ему, но передумала. Не хотела быть той женой, что контролирует. Она была Верой — уверенной, успешной, той, что доверяет.
Неделя прошла в тягучем, тревожном ожидании. Даша не звонила. Через неделю Вера записалась на массаж.
Она подъехала к знакомому дому, нажала на звонок. Внутри зашуршали шаги. Сердце почему-то бешено заколотилось. Дверь открылась.
И время остановилось.
В дверном проеме, в растянутом домашнем свитере и спортивных штанах, с мокрыми от пота висками, стоял Тимур. Ее Тимур. Он смотрел на нее, и его лицо, сначала расслабленное, мгновенно стало маской леденящего, животного ужаса. Из-за его плеча мелькнуло бледное, искаженное паникой лицо Даши.
— Вера… — хрипло начал он.
Она не слышала. Ее муж в прихожей у другой женщины. У массажистки. У подруги. У беременной, возможно, подруги. В мозгу с грохотом складывался пазл: шарф, тошнота, «брат», тренировки, которые были не тренировками.
— Ты… — слово застряло в горле комом. — Ты сказал… кроссфит.
— Я могу объяснить, — глупо пролепетал Тимур, делая шаг вперед.
— Объясни! — крикнула она, и ее голос, всегда такой ровный, сорвался на визг. — Объясни, почему ты здесь! Объясни ей, — она ткнула пальцем в сторону Даши, которая прижалась к косяку, — что ты женат! Объясни мне, зачем я все эти годы была для тебя дурочкой!
Слезы хлынули сами, горячие и беспощадные. Она видела, как Даша плачет, бормочет «прости, прости, я не хотела», видела, как Тимур пытается до нее дотронуться. Но это были чужие люди. Очень страшные и очень чужие.
— Вера, подожди! — крикнул он ей вслед, когда она, споткнувшись, побежала вниз по лестнице.
— Отстань! Никогда не подходи ко мне! Никогда!
Улица встретила ее колючим ветром и равнодушным светом фонарей. Она шла, не разбирая дороги, давясь рыданиями. Сзади настигли быстрые шаги. Сильная рука схватила ее за локоть.
— Отпусти! — вырвалась она.
— Я подвезу тебя. Домой. Пожалуйста… — Тимур говорил быстро, путано. Его лицо было искажено искренним, как ей казалось раньше, страданием. Теперь она видела в нем только ложь.
— Руки убери! Меня от тебя тошнит!
Но силы покидали ее. Ноги подкашивались. Она молча, с ненавистью, кивнула. Села в машину, в его ухоженный, пахнущий ее же духами салон, и отвернулась к окну.
Он завел мотор. Тишина в салоне была звенящей, налитой свинцом.
— Это был единственный раз, — нарушил ее наконец Тимур, не глядя на дорогу. — Клянусь. Она ничего не значила. Это просто… так вышло.
— Как вышло? — холодно спросила Вера, не оборачиваясь. — Случайно упал на нее? Случайно год ей врал, что не женат? Случайно она теперь, возможно, носит твоего ребенка? Интересная случайность.
— Какого ребенка? — он остолбенел. И в его голосе прозвучал неподдельный шок. Значит, Даша и ему не сказала. Паутина лжи рвалась на глазах.
— Ее тошнит. Она думает, что беременна.
Тимур резко выдохнул. Машина дернулась.
— Это невозможно… мы же осторожны…
— Ах, осторожны! — Вера рассмеялась, и смех был горьким и истеричным. — Какая прелесть. Значит, мой муж не просто изменяет, он изменяет с умом. Молодец. Прямо образец.
— Перестань! — рявкнул он, теряя контроль. — Я сказал, это ошибка! Я люблю тебя! Только тебя!
— Не смей! — она наконец повернулась к нему, и в ее глазах полыхала такая ярость, что он отшатнулся. — Не смей говорить это слово! Ты его растоптал! Ты нас растоптал! Все, что было, — это грязь и ложь! Я тебя ненавижу!
Она кричала, била кулаком по кабине, выплескивая боль, унижение, крушение всего мира. Он пытался перекричать, оправдаться, его рука потянулась к ней, чтобы удержать, успокоить — и на секунду оторвалась от руля.
Раздался громкий, неприличный гудок. Свет фар встречной фуры ослепил, заполнив салон на миг белым адом. Тимур рванул руль вправо. Резина взвыла. Удар был страшным, всесокрушающим, звук рвущегося металла слился с ее последним криком.
Тишина. Белая, стерильная, густая. Пахло антисептиком и болью. Вера открыла глаза. Потолок. Капельница. Ноющая боль во всем теле. Память возвращалась обрывками: сирена, чужие руки, свет в лицо.
— Тимур? — хрипло прошептала она.
Медсестра, поправлявшая прибор, обернулась.
— Ваш муж в реанимации. Тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы. Он в коме. Вам повезло больше: сотрясение, ушибы, трещина в ребре. Лежите.
Дни слились в один мучительный поток. Ее выписали через три дня. Тимура — нет. Он лежал под аппаратами, неподвижный, с перебинтованной головой, и врачи разводили руками. Она приходила к нему каждый день. Садилась рядом, смотрела на его лицо, на котором уже проступали синеватые тени и первые, еще свежие шрамы от осколков стекла. Ненависть куда-то ушла, ее сменила пустота и какая-то первобытная, животная тоска. Он был частью ее жизни. Даже такой, изуродованной предательством, он был ее точкой отсчета.
На четвертый день после выписки врач, просматривая ее историю, поднял брови.
— А вы в курсе о своем положении?
— Каком? — тупо спросила Вера.
— Беременность. Около пяти недель, судя по анализам. И узи.
Мир опрокинулся снова. Но на этот раз тихо, без грохота. Она положила руку на еще плоский живот. Внутри нее билась жизнь. Его жизнь. Их жизнь, зачатая до всего этого кошмара. В тот вечер, когда он еще был ее любимым мужем, а не любовником массажистки.
На следующий день она снова пришла в его палату. Он был в сознании. И сказала просто, без предисловий:
— Тимур. Я беременна. Наш ребенок.
Она ждала чего угодно. Молчания. Слез. Раскаяния. Но его пальцы, лежавшие на одеяле, дрогнули. Глаза под сомкнутыми веками забегали.
Он смотрел на нее одним глазом (второй был зажат отеком), и взгляд его был туманным, неосознанным. Потом прояснился. И наполнился такой бездонной мукой, что Вера отступила на шаг.
— Уходи, — прошепелявил он сквозь сломанные губы. — Оставь меня.
— Что?
— Я… не люблю тебя. Все кончено. Уходи.
Он говорил медленно, с трудом выталкивая слова. Но они были четкими и острыми, как лезвие.
— Ты… лжешь, — прошептала она.
— Нет. Правда. Она… лучше. Уходи к тем, кто тебя ценит. Я — инвалид. Кому я такой нужен? Тебе — тем более. Не трать время.
Он отвернулся к стене, замкнувшись в своем беспомощном, искалеченном теле. Вера стояла, чувствуя, как леденеет все внутри. Даже сейчас. Даже здесь. Он отталкивал ее. Чтобы пожалела себя? Или чтобы она наконец его возненавидела по-настоящему и ушла? Она не знала. Она просто вышла, не сказав больше ни слова.
Потом он пыталась навестить его , но он не шел на контакт и запретил его навещать. Дарья так и не разу не пришла, не позвонила, ведь он теперь не ходячий. Не жилец, может.
Три месяца. Девяносто долгих, тихих дней. Она не навещала его. Он не звонил. Она растила внутри их молчаливого, невинного союзника. Работала, обустраивала детскую, училась дышать заново. Иногда думала о Даше. Та позвонила однажды, плакала в трубку, говорила, что не беременна, что это был стресс, что она уезжает из города и больше никогда. Вера слушала и молчала. Потом сказала: «Не звони сюда больше» — и положила трубку.
В один из серых ноябрьских дней, когда первые снежинки лениво кружили за окном, раздался звонок в дверь. Она открыла, не глядя в глазок.
На пороге стоял он. Похудевший, бледный, с розовыми, еще свежими шрамами на лбу и щеке. В руках сжимал огромный букет белых хризантем. И смотрел на нее так, будто видел впервые и в последний раз.
— Вера, — его голос сорвался. — Можно?
Она молча отступила, пропуская его внутрь. Он прошел в гостиную, поставил цветы на стол, не знал, куда деть руки.
— Меня выписали. Вчера.
— Я знаю, — сказала она. — Мама твоя звонила.
— Она… она все рассказала. Что ты приходила. Что говорила про ребенка.
Он сделал шаг к ней, но она отпрянула.
— Тимур…
— Я солгал тогда! — выпалил он, и в его глазах стояли слезы. Мужские, тяжелые, стыдливые. — Я не мог… видеть тебя такую. Возле себя - больной развалины. Я думал, я тебе в тягость. Не хотел быть тебе обузой. Я так был виноват перед тобой, не достоин тебя ! Я думал я больше не встану. Думал , что ты из чувства долга… Пока я лежал в больнице, я многое понял. Ты для меня самое главное!
Он упал на колени перед ней.
— Прости. Я не прошу за себя. Прошу за него. За нашего ребенка. Дай мне шанс. Дай мне быть отцом. Мужем. Я буду ползать, если нужно. Но только позволь быть рядом. Роднее тебя… роднее никого нет. И не будет.
Она смотрела на его склоненную голову, на шрамы — отметины их общей аварии, их общего падения. Вспоминала его слова в больнице — слова, призванные оттолкнуть из ложной, уродливой жалости. И видела раскаяние не в словах, а в этих трех месяцах молчания, в этих глазах, в этом первом порыве — прийти к ней прямо с больничной койки.
Сердце, закованное в лед, дрогнуло. Не простило. Нет. Прощение — это было слишком далеко. Но дало слабину.
— Вставай, — тихо сказала она. — Хватит ползать. Научись ходить нормаль. Для начала, - улыбнулась она.
Он поднял на нее глаза, полные немой надежды.
— Вера…
— Ребенку нужен отец, — перебила она его, и в голосе впервые за много месяцев прозвучала не сталь, а усталость. — А я… я не хочу делать это одна. Но это не значит, что все забыто. Это значит, что у нас есть работа. Много работы.
Он кивнул, беззвучно, понимая, что это больше, чем он смел надеяться.
Неделю спустя они ехали в клинику на УЗИ. Он, все еще с тростью, но уже более уверенный. В кабинете врач водила датчиком по ее животу, а они, затаив дыхание, смотрели на экран, где мелькало крохотное, упрямое сердечко.
— Все хорошо, — улыбнулась врач. — Хотите узнать пол?
Вера перевела взгляд на Тимура. Он смотрел на нее, доверяя. Она покачала головой.
— Нет. Мы… мы хотим сюрприз. Для всех. Напишите и положите в конверт.
Гендер-пати они устроили на лесной турбазе, сняв уютный домик с камином. Собрались самые близкие: ее сестра, его брат, пара друзей, переживших с ними весь этот ужас. В воздухе витало осторожное ожидание. Было много смеха, еды, разговоров, в которых старательно обходили острые углы. Тимур, опираясь на трость, старался быть в центре, шутил, заботился о Вере. И в его глазах, когда он на нее смотрел, она видела не старую беспечную любовь, а что-то новое. Более глубокое. Более ценное. Нефальшивое.
Когда солнце склонилось к верхушкам сосен, они вышли на заснеженную поляну. Вера и Тимур взяли в руки по большому огнетушителю, специально заряженному безвредным цветным порошком.
— Кто думает, что будет мальчик, становись справа! Кто за девочку — слева! — крикнул Тимур, и его голос, еще немного хриплый, прозвучал уверенно.
Смеясь, гости разделились. Вера поймала его взгляд. В нем была тревога, надежда и бесконечная благодарность за этот шанс. Она кивнула ему. Раз. Два. Три!
Они одновременно подняли раструбы в небо и нажали на рычаги.
В морозный воздух с шипящим звуком взметнулось облако. Не голубое. И не синее. А нежное, воздушное, безумно красивое розовое облако. Оно повисло на секунду в застывшем воздухе, а потом медленно-медленно стало оседать на их головы, плечи, на белый снег, окрашивая мир в цвет зари, надежды и новой жизни.
Раздались крики восторга, смех, аплодисменты. Тимур выронил трость и, не обращая внимания на боль, обнял Веру. Крепко-крепко, прижимая к себе ее и тот невидимый еще, но уже всем известный розовый секрет у нее в животе.
— Прости, — шептал он ей в волосы, уже окрашенные в розовую пыль. — Люблю. Обещаю, теперь все будет хорошо.
Она не ответила. Она просто прижалась к нему, к его шрамам, к его теплу, глядя, как розовая пыль кружится в золотом свете заката. Сердце еще болело, шрамы на душе еще зияли. Но под ними, сквозь боль, уже пробивалось что-то новое. Как первый росток сквозь мерзлую землю. Хрупкое, но стремящееся к жизни. Их история не закончилась аварией. Она началась заново. И первый ее символ был цвета утренней зари. Цвета их счастья.