Память — странный композитор. Она не пишет нот линейно, от первой до последней. Она выхватывает из темноты обрывки — запах нагретой солнцем смолы на брестских улицах, скрип половицы в ленинградской коммуналке, холодный металл микрофона в руке, дрожащей не от страха, а от безмерности происходящего. И потом долгие годы складывает эти звуки, эти запахи и дрожь в единую, не всегда простую для понимания симфонию под названием «жизнь». Слушая её сегодня, я понимаю, что симфония Игоря Корнелюка — это не громоподобный марш триумфа. Это скорее тонкая, виртуозная ткань, сотканная из тихих дождей над Невой, упрямых надежд юности и призрачного образа города, который есть всегда, даже когда его нет. Города, который живёт в каждом из нас.
Путь его начался там, где земля пахнет иначе — в Брестской области, в деревне Волынка. Не ищите сейчас на карте романтических пейзажей — детство послевоенного поколения редко бывало украшено ими. Оно было вытоптано на полях, пропитано запахом железной дороги, где работал отец, маневровым диспетчером. Но уже тогда, в этой, казалось бы, непригодной для нежности почве, пробивался первый росток. Неистовое, не по годам, желание идти в школу с четырёх лет, потому что все старшие друзья уже учились. Плач, крик, слёзы — мальчик рвался в мир знаний, как другие рвутся на волю. И он прорвался, пойдя в первый класс в шесть лет, обогнав время, будто чувствуя, как много ему нужно успеть.
Но судьба, дав фору, тут же подставила подножку. Зима выдалась долгой и жестокой не для земли, а для маленького тела Игоря. Он болел. Болел так, что родители у его постели плакали, потеряв надежду. Жизнь ускользала, как песок сквозь пальцы. И тогда его, горячечного, повезли в глухую деревню, к бабушке-шептунье. Бревенчатые стены, лампочка на проводе, таинственный шепот в полутьме — это был первый в его жизни мистический опыт, столкновение с иррациональным, с тем, что не укладывается в ноты, но спасает. Он выздоровел. А вернувшись в музыкальную школу, отстал на год. Так и пошёл: во второй класс общеобразовательной и в первый — музыкальной. Двойной отсчёт. Две параллельные жизни, которые должны были слиться в одну, но какой ценой?
Музыка тогда была не призванием, а почти наказанием. «У всех дети как дети, а у меня… музыкант», — вздыхала мама. Отец, человек практичный, скептически смотрел на увлечение сына, видя в профессиональных музыкантах верный путь к пустой бутылке. А сам Игорь, патологический лентяй, как он сам себя называет, умудрялся учиться… в школе. Приходил за десять минут до начала, делал уроки на переменках и после звонка улетал на музыку, в оркестры, в кружки. Домашнего задания для него не существовало. Он жил на бегу, схватывая знания на лету, будто боялся, что если остановится, то снова сляжет, и на этот раз уже навсегда.
А потом была Люба. Первая, безответная, ранящая любовь тринадцатилетнего подростка. Он пригласил её домой, стесняясь очков, снял их и в полутьме своей беспомощности не смог найти на столе бутылку воды. Девушка разочаровалась. Для мальчика это была катастрофа. Но катастрофа, из обломков которой начинает строиться новый мир. Он стал рыться в домашней библиотеке, ища стихи Есенина, Цветаевой, Пастернака, и класть их на собственную, робкую ещё музыку. Так боль превратилась в творчество. Так неуклюжий юнец сделал первый, бессознательный шаг к тому, чтобы стать композитором.
Судьба вела его жёсткой рукой. После восьмого класса — Брестское музыкальное училище, ночные танцы в ДК на ионике. Затем совет мудрого педагога: ехать в Ленинград, там сильнейшая школа. И в пятнадцать лет — разрыв с милым, но тесным миром детства. Переезд. Чужой, огромный, дождливый город. Из тридцати семи претендентов на место в училище при консерватории профессор Владлен Чистяков выбрал именно его. Это было не везение. Это было узнавание. Учитель увидел в юноше не просто способности, а ту самую «нервную систему», ту жажду, которая и отличает ремесленника от художника.
Ленинград стал его настоящим университетом. Не консерватория даже, а именно училище, как он сам признаётся спустя десятилетия. Там были педагоги, играющие наизусть всего Моцарта, способные любой теоретический оборот проиллюстрировать живым звучанием гения. Он чувствовал, что вскочил в последний вагон уходящего поезда великой русской школы. Он впитывал всё: и мощь «Могучей кучки», и виртуозность Queen, и сложную гармонию джаза. А параллельно жила другая, бытовая жизнь. Женитьба на первом курсе консерватории на хоровике Марине, рождение сына Антона. И вечный, унизительный поиск денег. Пение на свадьбах, аранжировки за копейки. Однокомнатная хрущёвка с женой, ребёнком и тещей. Прогулки с коляской, во время которых глаза автоматически выискивали на асфальте уроненные пятаки — на проезд в метро до консерватории. Будущий автор всенародных хитов ездил «зайцем» в автобусе.
Именно в этой точке безысходности и родился спор, изменивший всё. Знакомый композитор-песенник бросил ему вызов: «Ты человек хорошо обученный, а я — талант. Ты сочиняешь сложную музыку, а я — шлягеры. Ты так не сможешь». Корнелюк пошёл на принцип. Пари на две бутылки коньяка. И написал ту самую, немного сентиментальную, безупречно ложащуюся на слух песню «Милый, мне очень грустно было…». Её подхватили, запели, она попала на телевидение. Он выиграл спор. Но не разрешил главного вопроса: кто он? Академический композитор, пишущий симфонии, или сочинитель лёгких мелодий для толпы? Эта внутренняя война будет длиться годами.
Переломный звонок раздался в 1988 году. Его пригласили на «Музыкальный ринг», телевизионную дуэль, где его оппонентом был мэтр Виктор Резников. Все ожидали, что молодой композитор предоставит своих исполнителей. Но он вышел сам. Неуклюжий, кучерявый, в очках, он стал прыгать по сцене, распевая «Билет на балет» и «Мало ли». И победил. Не только по голосованию зрителей. Он победил самого себя, свои сомнения, своё прошлое. Вернувшись в Питер, он спустился в метро, и фанаты едва не порвали на нём куртку, пытаясь унести кусочек «сувенира». Слава обрушилась внезапно, как весенний ливень. А на следующий день раздался звонок от Аллы Пугачёвой. Явившись к Примадонне в девять утра (забыв о нравах московской богемы), он провёл с ней целый день за инструментом. После этого открылись все двери. Зал «Дружба» в Лужниках, БКЗ «Октябрьский», бесконечные гастроли. Двадцатишестилетний Корнелюк стал звездой всесоюзного масштаба.
Но странная штука — слава. Она не греет пустую квартиру. Она не отвечает на внутренние вопросы. Он продолжал писать хиты — «Дожди», «Возвращайся». Но душа, воспитанная на симфониях, рвалась к чему-то большему. И спасением стало кино. Случайная поездка в машине режиссёра Владимира Бортко, который услышал его песни по радио и, наперекор продюсерам, настоял на кандидатуре «сочинителя однодневок» для «Бандитского Петербурга». Так родился «Город, которого нет» — не просто саундтрек, а музыкальный символ целой эпохи, тоски по утерянной чистоте, по мечте, которая всегда на шаг впереди. Песня, чей текст казался авторам слишком сложным, абстрактным, но именно он, загадочный и многослойный, и лёг на сердца миллионов. За этим последовали грандиозные работы к «Идиоту», «Мастеру и Маргарите», «Тарасу Бульбе». Музыка Корнелюка перестала быть фоном. Она стала одним из главных действующих лиц, душой этих картин, их дыханием и биением сердца.
Казалось бы, вот он — пик. Признание, почётное звание, дом в любимом Сестрорецке, где он стал почётным жителем. Можно почивать на лаврах. Но не таков его характер. «Я не люблю делать то, что делают все», — говорит он. И в зрелые годы, когда многие артисты начинают повторяться, он совершает новый, отчаянный вираж. Он возвращается к мечте юности — к опере. Тому самому «высшему жанру», который в современном мире, по его же словам, «напрочь утратил актуальность». Он пишет оперу, годами возится с партитурой, отказываясь от выгодных заказов. Зачем? «Искусство ведь по большому счёту бесполезно, — рассуждает он. — Но может дать человеку такую силу, что словами не объяснить. Ты вдруг понимаешь, что внутренне наполнился светом». Вот ради этого света, который нельзя потрогать, нельзя продать, но можно подарить, он и работает. Ломает себя, учится заново, ищет путь к сердцу зрителя без помощи электронных ухищрений, в чистом звучании симфонического оркестра.
Сегодня, оглядываясь на его путь, понимаешь, что в нём не было случайностей. Была упрямая, выстраданная логика. Мальчик, едва не умерший в детстве, на всю жизнь запомнил цену каждого вздоха. Юноша, страдавший от насмешек отца и неудач в любви, научился превращать боль в мелодию. Молодой отец, считавший мелочь на асфальте, познал цену не только деньгам, но и человеческому достоинству. Звезда, взлетевшая на волне телевизионного успеха, не потеряла жажды к настоящему, сложному, вечному.
Его музыка — это мост. Мост между попсой и симфонией, между слезами подростка у окна и философскими размышлениями седого мастера, между шумным успехом восьмидесятых и тихим, сосредоточенным творчеством сегодняшнего дня. И главный мост — между композитором и нами, слушателями. Когда звучит «Город, которого нет», каждый находит в нём свой потерянный дворик, свою несбывшуюся встречу, свою недосягаемую мечту. А когда льются «Дожди», мы вспоминаем не просто осень, а ту самую, единственную осень своей жизни, когда всё было возможно.
Он продолжает учиться. До сих пор видит сны о консерватории и несданных экзаменах, просыпаясь в холодном поту. Это не страх. Это вечное горение, неутолённая жажда. Он, как и в шесть лет, рвётся в новый класс, к новым знаниям. Его путь — доказательство простой и великой истины: настоящее призвание не успокаивает с годами. Оно, как река, только набирает силу и глубину, прокладывая себе русло сквозь толщу лет, сомнений и побед. И мы, стоя на её берегу, слушая её вечное течение, чуть лучше понимаем музыку собственной жизни. А это, пожалуй, и есть самое большое, что может подарить нам художник — ключ к тихой, сокровенной музыке нашей собственной души.