Мы привыкли думать о внешней политике как о наборе решений, принимаемых в кабинетах — княжеских, царских, партийных или президентских. Но если отмотать историческую плёнку на тысячи лет назад, становится ясно: многие из этих решений были предопределены задолго до появления самих кабинетов. Их задал не человек — их задала география, климат, движение народов и древняя борьба за пространство.
Истоки внешней политики России, как и любого крупного государства Евразии, уходят в такую глубь веков, где ещё не существовало ни государств, ни границ, ни самих названий «Русь» или «Россия». Там, в индоевропейской древности, в медленном и жестоком движении народов по евразийским просторам, формировались первые, ещё неосознанные контуры будущих геополитических интересов.
Евразия до государств: первый передел мира
В III тысячелетии до нашей эры огромная территория от Атлантики до Урала и от Скандинавии до Иранского нагорья пришла в движение. Индоевропейские племена, продвигаясь волнами, буквально «прошили» Евразию. Их переселения рассекали поселения угро-финских племён, накладывались на земли, где с палеолита жили аборигены, и создавали новую этническую мозаику.
Параллельно в Южной Сибири и восточнее Урала формировались носители алтайских языков, а затем и предки тюркских народов. Так постепенно сложились три большие группы, которым суждено было на века определить судьбу континента:
индоевропейцы, угро-финны и тюрки.
Уже тогда Евразия начала отличаться от Месопотамии, Египта или Юго-Восточной Азии. Здесь цивилизация развивалась иначе — позже, жёстче, в условиях постоянного давления природы и соседей.
Кровь неолита и железного века
Идиллии в этой древней Евразии не было. Археология оставила нам немало свидетельств того, что первые «геополитические решения» принимались каменным топором. Сожжённые стоянки, проломленные черепа, стрелы в грудных клетках — так выглядела цена за право жить на плодородной земле, у реки или в богатом лесу.
Раздел природы — не изобретение Нового времени. Он появился вместе с первыми человеческими коллективами. И чем сложнее становилось общество, тем лучше оно осознавало ценность выгодной территории — и тем яростнее за неё боролось.
Но история — это не только непрерывная война. Жизнь вынуждала народы искать компромиссы, сосуществовать, ассимилироваться, отступать и возвращаться. Именно эта маятниковая динамика — борьба и восстановление — стала ключевой для Восточно-Европейской равнины.
Не классы, а пространство
Долгое время было модно объяснять внешнюю политику исключительно «классовыми интересами». Но такая схема плохо работает, если смотреть вглубь тысячелетий. Классы приходили и уходили, элиты менялись, а вот необходимость защищать землю, ресурсы и пути сообщения оставалась.
Когда враг угрожал лишить народ жизненно важного пространства — лесов, рек, пашен, — общество мобилизовывалось целиком. И именно в такие моменты геополитика выходила из тени, становясь вопросом выживания, а не идеологии.
Постоянство ландшафта
Менялись народы, государства, религии, но оставались неизменными Карпаты, Кавказ и Урал. Всё так же текли Днепр и Волга, всё так же манили Балтийское, Чёрное и Каспийское моря. Проход между Уралом и Каспием оставался открытыми воротами для пришельцев из глубин Азии.
Именно это сочетание открытости и уязвимости сделало Восточно-Европейскую равнину ареной постоянных столкновений. Здесь не было естественных барьеров, способных надёжно защитить население от степных вторжений.
Восточные славяне: не лучший, но свой выбор
Когда индоевропейское единство распалось, восточным славянам досталась далеко не самая комфортная часть Европы. Лесная и лесостепная зона с суровыми зимами, болотами, коротким летом и ранней осенью не была землёй изобилия.
Но это был не выбор, а вынужденное отступление. За тёплые земли, за незамерзающие реки шла отчаянная борьба. Восточные славяне оказались зажаты между другими индоевропейцами с запада и степью с юга, откуда уже в I тысячелетии до н.э. начали приходить иранцы, а затем тюрки.
Степь стала для них такой же неизбежной реальностью, как климат или почва.
Степь как вечный вызов
Киммерийцы, скифы, сарматы — волна за волной кочевники накатывались на юг Восточно-Европейской равнины. Население откатывалось на север, уходило в леса и болота, теряя плодородные земли.
И всё же восточные славяне не исчезли. Более того, в долгосрочной перспективе они оказывались способны не только выживать, но и ассимилировать пришельцев, навязывать им свой хозяйственный уклад, а иногда и язык. Цена этого была страшной — демографические потери, торможение развития, разрушенные поселения.
Великое переселение: второй передел Европы
IV–VII века стали эпохой глобального сдвига. Демографический рост, «железный век», военная демократия — всё это толкало народы в путь. Европа пережила второй грандиозный передел.
Готы, гунны, аланы, авары — Восточная Европа оказалась в эпицентре этих процессов. Земли будущих восточных славян снова и снова становились транзитной зоной, плацдармом для ударов по Риму и Византии.
Особенно разрушительным было гуннское нашествие. Южные районы равнины опустели. Люди уходили в леса, оставляя чернозёмы кочевникам. Но и после этого восточные славяне снова поднимались.
Четыре урока истории
Нашествия степняков дали несколько уроков, актуальных на века вперёд.
Первый: кочевники Востока стали постоянным внешнеполитическим фактором.
Второй: борьба с ними была общей судьбой восточных, западных и южных славян, а также балтов.
Третий: удары по Восточной Европе не останавливались здесь — они шли дальше, на Запад, формируя страх перед «Востоком» как угрозой цивилизации.
Четвёртый: восточные славяне обладали удивительной способностью восстанавливаться после катастроф.
Между Востоком и Западом
С этого времени Русь, а затем Россия, неизбежно оказывались в двойственном положении. Для Запада они выглядели как носители «евразийского влияния», для Востока — как оседлая сила, сопротивляющаяся степи.
Это противостояние было не случайным и не идеологическим. Оно выросло из тысячелетней географии и демографии.
Перед государством
Несмотря на хазарское иго, аварские набеги и постоянные угрозы, в VIII–IX веках на Восточно-Европейской равнине сформировался новый этнический лидер — многочисленные оседлые восточнославянские племена. Они создали племенные союзы, а затем — первое древнерусское государство.
И вместе с ним унаследовали весь груз древней геополитики: открытую равнину, степную угрозу, стратегические реки и вечную необходимость защищать пространство.
Вместо эпилога
Когда мы сегодня говорим о внешней политике России, стоит помнить: её корни уходят не в XVIII и даже не в X век. Они — в индоевропейской древности, в первом переделе Евразии, в борьбе за землю, тепло и выживание.
География не меняется быстро. А значит, и вызовы, однажды возникшие, имеют удивительное свойство возвращаться — в новых формах, но со старым содержанием.