Меня зовут Лука, и я всегда знал цену человеку. Не его совести, не его словам, а его подписи под моей бумажкой. Бумага не врёт. Люди врут, стонут, клянутся, плачут, а чернила остаются ровными, чёрными, спокойными, как тихое болото, в которое я утаскивал каждого, кто захотел иметь дело со мной.
Я вырос там, где по весне сточная канава пахла так, будто гниёт весь мир сразу. Вода с серой пеной, мокрые тряпки на верёвках, вечно недоваренная похлёбка в жестяных мисках и крик. Крик был фоном нашей жизни: жены ругались с мужьями, торговки визжали на воров, дети ревели от голода, а я сидел на перекошенном ящике у стены и считал.
Мои пальцы всегда были в чернилах. Дёшевые, густые, вонючие чернила, но для меня они были лучше любого украшения. Я подделывал расписки, исправлял в них даты, суммы, имена. Чуть дрогнет линия — и ткачу уже не через месяц отдавать мешки с тканью, а прямо сейчас. Чуть обведёшь букву — и башмачник вдруг узнаёт, что должен не одну пару обуви, а три. Они злились, спорили, но что такое их крик против печати, пусть даже украденной?
Я умел говорить нужным тоном. С ремесленниками — ласково и снисходительно, будто я их старший брат, который лучше знает, как устроен мир. С уличными шайками — жёстко, без лишних слов. Я приходил к торгашу и говорил:
— Слушай, мастера. Вижу, у тебя хорошо идут дела. Но слух дошёл, будто в ваш переулок заглядывают ребята, у которых руки слишком быстрые. Нехорошие ребята. Если хочешь, я могу поговорить с ними. За небольшую благодарность, конечно.
Ребята были мои. Днём они сновали по улицам, воровали, пугали, били тех, кто мне мешал. Ночью делили со мной добычу. Я кормился с каждой проданной лепёшки, с каждого рулона ткани. Ничего сам не создавал, но всюду успевал приложить руку. Я был настоящей плесенью на стенах нашего квартала, и мне это нравилось.
Я смотрел на всех сверху вниз, хотя ноги мои были в той же грязи, что и у них. Они мечтали выбраться отсюда, разбогатеть, открыть лавку поближе к рынку. А я мечтал о другом. Меня мало интересовали лавки и вывески. Я хотел не вещей, а власти. Не той, что в мече или в крике, а тихой, незаметной. Я рано понял: тот, кто держит в руках чужие обязательства, уже хозяин. Если весь квартал должен тебе, он твой, даже если ты ходишь в старом сюртуке.
Иногда по ночам я лежал на своём жёстком тюфяке и представлял город как огромную книгу. Улицы — строки, дома — буквы, люди — цифры на полях. И только я один вижу всю эту запись. Я — невидимый король, который правит не указами, а чужой нуждой.
Однажды ко мне во двор ворвались люди в синих плащах с вышитым серебром. Я сперва решил, что это за мной пришли те, кого я слишком сильно обманул. Сердце провалилось куда‑то к пяткам, но лицо осталось спокойным. Я привык не выдавать себя.
— Лука? — спросил старший, с узким, как у крысы, лицом. — Писарь, который разбирается в податных книгах и обязательствах?
Я кивнул. Врать не было смысла: таких, как я, в нашем квартале знали по рукам, по чернилам под ногтями.
— Собирайся. Во дворце тебе есть дело.
Слово «дворец» всегда казалось мне сказкой для бедняков, чем‑то далёким, как небо. И вдруг эта сказка сама пришла в мою подворотню, пахнущую прогорклым жиром и мокрым углём. Я шёл за стражей, слышал за спиной шёпот соседей, чувствовал их завистливые взгляды и презрение. Они думали, меня тащат на расправу. А я уже тогда понял: меня зовут туда, где решается то, чем я живу.
Когда я впервые ступил на мраморную лестницу дворца, ноги сами собой замедлились. Камень под подошвами был гладкий, холодный, будто ледяной. В воздухе пахло не дымом очагов, а чем‑то сладким, терпким, от чего кружилась голова. Слуги, как тени, скользили вдоль стен, подолами оттирая каждую пылинку. Я смотрел на золочёные перила, на гобелены с охотами и битвами — и видел в них то же самое, что в наших переулках: страх, расчёт, обмен.
Здесь просто были другие суммы.
Меня провели в зал, где под высоким потолком гулко звенели голоса знати. Они спорили, шептались, хватались за рукава друг друга. На возвышении сидел король — серое лицо, впалые щёки, пальцы, дрожащие на подлокотниках трона. Глаза мутные, но в них ещё теплилось что‑то цепкое, похожее на мой собственный голод.
— Говорят, ты умеешь приводить в порядок бумаги, — сказал он хрипло, когда меня подвели ближе. — В казне — дыра. Податные книги — как паутина. Разберёшь?
Я посмотрел на стопки свитков, на записи, в которых цифры ползли, как черви. Я почувствовал, как внутри поднимается горячая, почти сладкая волна. Это была моя стихия.
— Разберусь, — ответил я. — Но сначала нужно, чтобы никто не мешал.
Я методично, ночь за ночью, сидел над их книгами. Запах воска, сухой, пыльный дух старой кожи, тихий шорох пергамента под пальцами — всё это смешалось с привычной мне вонью чернил. Я обнаруживал небрежность сборщиков, тайные приписки казначеев, хитрости тех, кто считал себя самыми ловкими. И я тихо подправлял. Где‑то занижал, где‑то завышал, пересчитывал, складывал так, чтобы ниточки тянулись ко мне.
Я понял очень быстро: тут, во дворце, все такие же, как в наших трущобах, только одеты лучше. Те же страхи обнищать, те же тайные уговоры, те же трусливые взгляды. Я стал подносить одним вельможам бумаги, где их сосед по роду выглядел растратчиком. Другим шептал о невыплаченных податях в чужих владениях. Они грызлись между собой, как дворовые собаки, а я разливал масло в этот огонь.
Налоговые книги стали моим оружием. Я переписывал их так, что целые кварталы обращались в вечных должников казны. Люди ещё не знали, что уже связаны по рукам, а на листах пергамента их судьбы были решены. Один росчерк — и ремесленник с семьёй должен работать до изнеможения, чтобы покрыть недоимку, о которой он даже не подозревал. Ещё один — и целая улица становилась прикреплённой к городу, не имея права ни уехать, ни сменить ремесло.
Я всё чаще ловил себя на том, что говорю повелительным тоном. Слугам, писарям, даже мелким дворянам. Я видел, как они опускают глаза, как спешат выполнить мои распоряжения. Я, тот самый нахлебник из подворотни, вдруг мог одним словом лишить кого‑то жалованья, задержать отпуск зерна в бедный квартал или, наоборот, смягчить удар, если это было мне выгодно.
Тех, кем когда‑то восхищался, я теперь презирал. Старший казначей, чьё имя когда‑то звучало в наших трущобах почти как заклинание, стоял у моего стола и заискивающе спрашивал совета. Я нарочно делал паузы, дольше обычного макал перо в чернила, чтобы он успел почувствовать свою зависимость.
По вечерам я задерживался в одном и том же зале, откуда было видно город из окон. Огоньки внизу мерцали, как россыпь медных монет. Я стоял, прижимая к груди очередной свиток, и представлял, что каждый свет — это дом, который мне должен. Я уже не просто невидимый король квартала. Я — серый властитель всего города. Ни корона, ни меч мне не были нужны. Моё оружие шуршало под пальцами и пахло пылью.
Но город не был немым.
Сначала до меня дошли слухи о стычках в нижних кварталах. Люди, доведённые до отчаяния новыми поборами, перестали молча гнуться. Они перекрывали улицы, выбрасывали из лавок сборщиков податей, кричали под окнами чиновников. Я слышал эти крики даже во дворце, сквозь стены из камня. Они напоминали гул далёкой грозы: пока ещё вроде бы нестрашной, но неумолимо надвигающейся.
Гильдии ремесленников начали шептаться. Я видел, как их старшины всё реже смотрят мне в глаза, как прячут руки, будто боятся, что я сдеру с них последнюю кожу. В коридорах дворца стали появляться исписанные листы, приклеенные к стенам влажной глиной. На одном из них я увидел рисунок: король в короне из медных монет, сидит на троне, сложенном из пустых тарелок. Лицо у него было моё.
Я долго смотрел на эту карикатуру. В груди поднялось странное чувство — смесь ярости и какой‑то дурацкой гордости. Значит, меня видят. Значит, меня боятся. Значит, я действительно стал тем, кем хотел быть.
Тем временем знать становилась всё жаднее. Каждый род тянул одеяло на себя, требовал всё новых выплат из казны, новых льгот, новых послаблений. Они не хотели слышать ни о каком облегчении для простого люда. Их мало интересовало, что внизу люди уже готовы хвататься за камни и палки. Для них город был просто корытом, из которого можно бесконечно черпать.
Я оказался между двух жерновов: снизу — озлобленный, обнищавший народ, сверху — ненасытные вельможи и умирающий король, теряющий силу и рассудок. Каждый день кто‑то шипел мне на ухо: «Найди ещё. Выжми. Подожми их крепче». И каждый день внизу нарастал ропот.
В одну особенно душную ночь, когда даже в мраморных коридорах стоял тяжёлый запах пота и пыли, я принял решение. Если уж быть ненавистным всем, то хотя бы быть по‑настоящему хозяином этого ненавистного дела.
Я сидел за своим столом в небольшой комнате рядом с королевскими покоями. Передо мной лежал чистый пергамент. Рука не дрожала. Я давно научился писать так, как пишут власть имущие: широкие, уверенные буквы, изогнутые завитки, тяжёлая, неторопливая линия. Я составлял указ, по которому король будто бы добровольно передавал мне управление казной, податными книгами и городской стражей «до полного восстановления порядка». Слова были выверены так, что звучали как забота о государстве, а на деле делали меня фактическим хозяином города.
Я подложил этот лист в стопку других — среди донесений, прошений, отчётов. Знал: старый король давно уже подписывает всё подряд, не вчитываясь. Его рука скользит по строкам, оставляя размазанные автографы, а глаза в это время уставляются в пустоту.
Когда меня впустили к нему, в комнате стоял тяжёлый запах ладанного дыма и старости. Король лежал на подушках, бледный, как простыня. Губы пересохли, глаза блуждали. Я почтительно склонился, разложил бумаги на небольшом столике у изголовья. Сердце билось ровно. Я уже видел, как завтра, послезавтра войду в зал совета и, показав этот указ, заставлю всех склонить головы.
Сухие пальцы короля потянулись к перу. Он с трудом вывел своё имя на первом листе, на втором… добрался до моего. Чернила слегка расплылись, оставив лёгкое пятно. Но подпись была. Закон был. Моё дыхание стало глубже, мир вокруг будто потяжелел, приняв новую форму, удобную мне.
Я вышел из покоев, держа свиток так, словно нёс в руках не бумагу, а корону. В коридоре было темно, только редкие факелы мерцали в настенных держателях. Где‑то далеко снизу, из чёрной пасти города, доносился гул — крик, звон, топот. Я остановился у окна. Внизу, на площадях, копошились тёмные пятна людей. Звук был плотный, натянутый, как струна, готовая лопнуть.
Я прижал к груди свиток, чувствуя, как чернила на нём уже высохли, превратившись в невидимые цепи для целого города. Я был уверен: теперь всё под моим контролем. Я — хозяин казны, я — владыка стражи, я — повелитель чужих обязательств.
Я ещё не понимал, что в эту самую минуту город окончательно превратился в бочку, до краёв наполненную глухим, злым жаром, и достаточно одной искры, чтобы всё, что я так тщательно выстраивал, взорвалось осколками мне же в лицо.
Я не стал ждать утра. Уже на следующий день новый указ с дрожащей печатью старого короля висел на дверях ратуши: все сборы, пошлины, подати — под моим наблюдением. Городская стража — под моим словом. Казна — под моим ключом.
Я шёл по коридору к залу совета и чувствовал, как под подошвами мягко пружинит толстый ковёр. Вдали слышалось глухое гудение города, словно зверь внизу ворочался во сне. Навстречу попадались слуги, придворные, писцы. В их взглядах появилось то, чего мне так долго не хватало, — осторожное почтение, смешанное с завистью. Я ловил его, как тёплый ветер.
Сначала я действовал осторожно. Лишь чуть‑чуть поднял сборы с лавочников. Лишь слегка увеличил выплаты стражникам — но только тем, кто был готов приносить мне донесения. Лишь немного подвинул вельмож в списках тех, кому следовало бы «временно урезать выделения». Они морщились, но терпели. Я учился нажимать туда, где больно, и вовремя отпускать.
Потом мне стало мало «чуть‑чуть».
Серо‑бурый город под окнами дворца напоминал мне огромную книгу долгов, в которой просто не дописали нужных строк. Я сел за стол и стал дописывать.
Пошлина за въезд на рынок. Плата за право торговать на углу. Дополнительный сбор за хранение товара в амбарах. Я назвал это «особыми взносами на поддержание порядка». На деле это были мои пальцы, глубоко засунутые в каждый кошель.
Мне принесли жалобы: вдовам нечем хоронить умерших, нищие не могут оплатить место на кладбище. Я долго вертел эти листы в руках и в конце приписал снизу: «За каждый обряд — установленная плата в пользу короны». Так появился налог на похороны.
Через несколько дней кто‑то из приближённых робко напомнил, что в городе почти перестали играть свадьбы: люди боялись связывать жизнь с кем‑то под гнётом новых податей. Я усмехнулся и повелел ввести «брачный дар короне» — обязательный взнос за право соединять руки перед священником. «Раз хотят быть вместе, — сказал я, — пусть сначала заплатят за это городу». За мной старательно поддакивали.
Я объявлял любому несогласию новое имя: «долг перед короной». Не согласен с пошлиной — значит, задолжал городу. Высказал ропот на улице — штраф за «непочтение». Не смог уплатить — конфискация. Стража сперва кланялась, радовалась новым правам. Они привыкли чувствовать себя чьей‑то дубинкой, а я сделал их сборщиками. Но чем глубже я загонял людей в угол, тем мутнее становились глаза тех, кто носил мой цвет перевязей.
Я устроил во дворце пир. Там всегда пахло жареным мясом, специями, пылью от дорогих ковров, духами, которыми пытались перебить дух страха. Я приказал накрыть длинные столы так, чтобы зелень и жирные блюда свисали почти до пола, чтобы слюна текла уже от одного вида.
А потом велел набрать во дворцовые кухни голодных придворных, мелких служек, секретарей, тех, кто привык сидеть на крохах. Запер их в дальних комнатах и вывел по одному, рвано одетых, с искусственно перепачканными лицами.
— Сегодня вы — нищие, — сказал я им. — Сегодня вы будете просить у меня милости.
Они сгибались, тянули ко мне руки, рыча от голода, а я, в мягком кресле под резным балдахином, ломал хлеб на мелкие крошки и бросал им под ноги.
— Смотрите, как король щедр, — произносил я нарочито громко. — Разве вы не счастливы, что у вас есть такой добрый покровитель?
Запах жаркого, тёплый пар от блюд, смущённый шёпот музыкантов у стены, шелест тяжёлых платьев — всё это мешалось с тихими всхлипами тех, кто полз ко мне по полу. Я чувствовал странное, липкое удовлетворение. Мне нравилось ощущать себя источником их жалкого счастья.
Но чем плотнее я сжимал ладонью город, тем чаще чувствовал, как монеты будто выскальзывают меж пальцев.
Сначала стража стала «забывать» о моих указах. Пленные исчезали по пути в казематы. Списки неплательщиков терялись. В донесениях всё чаще появлялось слово «не удалось». Взгляды стражников становились упрямыми, губы — тонкими полосками.
Потом ко мне дошли вести, что ремесленные объединения начали встречаться ночами не в ратуше, а в заброшенных складах у реки. С теми, кого вчера ещё называли уличными разбойниками. Я посмеялся: что могут сделать горожане против стены дворца и моей стражи?
Ответ пришёл запахом.
Однажды ночью меня разбудил сладко‑горький дух гари. Он просочился даже сквозь тяжёлые занавеси. Где‑то далеко, на самом дне города, вспыхнул первый огонь. В окно я увидел дрожащие языки пламени, которые поднимались к небу, как поднятые в молчаливом крике руки. Ветер принёс крики, звон бьющегося стекла, гул множества ног.
— Мятеж, — тихо сказал кто‑то у двери.
Я спустился в зал совета. Вельможи были бледны, как стены. Каждый смотрел на меня и одновременно — мимо. Стражи у дверей было меньше, чем должно. Я понял: часть из них уже ушла туда, к своим дворам и семьям.
Я приказал перекрыть ворота дворца, поднять решётки, выставить на стены стрелков. Но город уже шёл на меня. Гул нарастал, как море перед бурей. По коридорам побежали люди, хватая самое ценное. Кто‑то тащил шкатулки, кто‑то свёртки с драгоценной тканью. Запах дыма становился тяжёлым, едким, щипал глаза.
Когда первые камни ударили в витражи большого зала, всё загремело. Стёкла посыпались, как лёд. В воздух ворвалось чужое дыхание — горячее, злое. Толпа, словно один живой организм, прорвалась через внешние дворы, сметая стражу, которой уже не хватало ни сил, ни желания умирать за мои приказы.
Я отступил туда, где считал себя непобедимым, — в казначейскую башню. Толстые стены, тяжёлые двери, железные решётки. Там пахло металлом, пылью старых свитков и холодом. Сокровищница встретила меня золотым блеском: монеты, слитки, сундуки, камни, отливающие всеми цветами, как сказочные змеи.
Я захлопнул за собой двери, задвинул засов. Снаружи грохот усиливался. Деревянные балки, кажется, стонали от ударов. Кто‑то уже пытался поджечь ворота. Обугленный запах проникал в щели.
Я стоял посреди гор золота, как посреди собственного, сытого, блестящего бреда. Вдруг всё это показалось мне чужим. Я дотронулся до ближайшего сундука — металл был холодным, безразличным. Если мир за стенами откажется признать мою власть, зачем мне все эти сокровища?
Передо мной встал выбор, простой и страшный. Сжечь казну, город, людей — всё. Оставить за собой пустыню страха, чтобы всякий знал: тот, кто поднимает руку на меня, потеряет всё. Или… открыть хранилища и попытаться купить себе прощение, как раньше я покупал тишину и покорность.
Мысль о прощении показалась мне унижением. Я слишком долго привык считать людей строками в податной книге, чтобы вдруг признать их выше золота. Глупая, жалкая гордость подняла голову.
Я взял факел у ближайшего стражника, который всё ещё остался со мной. Смола потрескивала, капала горячими каплями. Оранжевый свет плясал на монетах, превращая их в огненных рыб. Я поднял руку.
— Пусть лучше всё сгорит, — прошептал я. — Но я не стану просить.
Я уже наклонился к куче свитков, где хранились записи о долгах и сборах, как вдруг дверь, которой я так доверял, дрогнула и распахнулась, словно это была простая ставня.
Они смогли. Толпа ворвалась не ревущей волной, а тяжёлым, усталым дыханием сотен грудей. На первых шагах шли не самые сильные и грозные, а те, чьи лица я мало замечал всю жизнь: женщины с потрескавшимися руками, седые ремесленники, худые ученики. Среди них я увидел её.
Невысокая, в простой, обгоревшей у подола одежде, с припылёнными щёками и ясными глазами, которые я помнил по давним, слишком давним дням. Тогда она была тонкой, грязной девчонкой, которая, не раздумывая, схватила меня за ворот и вытащила из подворотни, где меня уже били ногами трое. Никому я тогда был не нужен, мелкий нахлебник без имени, а она… она просто увидела во мне живого.
Я всё это тщательно забыл. А сейчас воспоминание ударило, как кулак в грудь.
Она шагнула вперёд и не сказала ни слова. Просто протянула руку к моему запястью. Факел вырвался из пальцев так легко, как будто я и не держал его. Пламя качнулось и оказалось в её власти.
Стояла тишина, странная для такого количества людей. Слышно было только, как потрескивает огонь и как где‑то далеко трещат, оседая, горящие балки дворца.
Она подняла факел выше и заговорила не ко мне — к тем, кто стоял за её спиной:
— Мы пришли за ним, — её голос был ровным. — Не за золотом. Пусть золото останется городу. Пусть больше никто не держит нас за должников. Выйдите отсюда. Заберите книги. Откройте ворота. Город ещё можно спасти.
Огонь освещал её лицо снизу, делая его почти неземным. Люди за её спиной зашевелились. Кто‑то бросился к стеллажам со свитками, кто‑то — к сундукам, чтобы опечатать их знаками объединённых ремесленников. Они действовали не как разбойники, а как те, кто вдруг понял: это их дом, а не мой.
Я стоял посреди всего этого, с пустой рукой и тяжёлой, бессмысленной казной за спиной, и вдруг ясно почувствовал: я больше никому не нужен как властитель. Как человек — возможно, тоже.
Кто‑то накинул мне на запястья цепь. Железо было грубым, ржавым, оставляло на коже бурые полосы. Я не сопротивлялся. Шум, свет, запахи — всё будто отступило внутрь вату. Я смотрел на девочку из трущоб, ставшую вожаком восставших, и думал только об одном: когда‑то я задолжал ей жизнь. И этот долг оказался единственным, который смог меня остановить.
Потом были дни, смешавшиеся в одну, липкую полосу. Меня вывели из дворца, которого я так жадно добивался. Ворота, некогда тяжёлые и неподвижные, сейчас были распахнуты настежь, закопчённые, исцарапанные. В воздухе висел запах гари, сырости и какой‑то новой, ещё не понятной мне свободы.
Меня вели по тем же улицам, по которым я раньше проходил с опущенными глазами, считая чужие долги и скрывая улыбку при виде чьего‑то горя. Теперь я шёл в цепях. На голову мне надели корону, сколоченную из ржавых гвоздей. Она больно впивалась в кожу, каждый шаг отдавался в черепе звоном железа.
Люди выходили из домов, из лавок, из подвалов. Кто‑то плевал мне под ноги, кто‑то просто молча смотрел. Их взгляды уже не были полными страха. В них было утомлённое, тяжёлое презрение. Я слышал шёпот:
— Вот он, наш король долгов… Смотри, чем закончил.
Меня провели мимо бывшей ратуши, где теперь собирались представители ремесленных объединений, стражи, квартальных старост. Я видел, как они спорят, как кто‑то машет руками, как на стол выкладывают свитки с доходами и расходами — открыто, на виду. Казну разделили, словно хлеб: часть пошла на восстановление сгоревших кварталов, часть — на очистку трущоб, часть — на помощь тем, кого мои приказы оставили ни с чем.
Город задыхался, но пытался дышать по‑новому. Без меня.
Меня сослали туда, откуда я когда‑то вылез, словно крыса из ямы, — в разрушенный квартал, где всё начиналось. Сгоревшие балки, чёрные стены, пустые окна, в которых ветер по ночам выл, как потерявшийся зверь. Здесь пахло гарью, дымом, сырой землёй и бедностью, которую я так хорошо знал и так усердно старалась забыть.
Дом, который мне отвели, был чуть лучше полуразвалившейся лачуги. Крыша текла, полы скрипели, стены кривились. Я просыпался по ночам от того, что мне снилось: я снова сижу за своим столом в сокровищнице, а вокруг вместо золота — голые, вытянутые руки, требующие не милости, а справедливости.
Днём я выходил на улицу. Мимо пробегали дети — те, кого я раньше записывал в «безымянную массу», будущее пополнение списков, новых плательщиков. Теперь они знали меня в лицо. И каждый раз, проходя мимо, кто‑нибудь обязательно выкрикивал:
— Ну что, король, доволен своим королевством?
Они смеялись, показывали на мои рваные рукава, на коричневые следы от былых цепей на запястьях. Их смех был звонким, но в этом звоне слышалось ещё и облегчение: чудовище, пугавшее их родителей, стало смешной, жалкой фигурой.
Я жил среди тех, кого когда‑то считал просто строками в податной книге. Слышал ночью их кашель, их тихие разговоры через тонкие стены. Видел, как они вместе чинят крышу соседу, как собирают по горсти крупы, чтобы накормить старуху на углу. Они строили новую жизнь не на страхе и не на долге, а на упрямой, земной привычке помогать друг другу, потому что иначе всем станет хуже.
Иногда до меня доходили слухи: в ратуше теперь висит свиток с моим именем. Не как с именем правителя — как с названием притчи. Детям рассказывают историю о жадном скряге, который возомнил себя королём и хозяином положения, а в итоге сам стал пленником своих же золота и гордости. Юных любителей считать чужие потери пугают не казнями и не карой, а моим примером: тот, кто живёт за чужой счёт, рано или поздно расплачивается дороже всех.
Я слушаю детский смех под своими окнами и понимаю: мой город выжил. Не благодаря мне, а вопреки. А я остался здесь, среди обугленных стен и чужой, но уже почти родной бедности, как живое напоминание о том, во что превращается человек, который перепутал власть с жадностью.