Володя ушел неожиданно. Просто сел в кресло перед телевизором посмотреть «Вести» и не встал. Инфаркт.
Анна Сергеевна, его законная жена с тридцатилетним стажем, в свои пятьдесят восемь осталась вдовой.
Похороны были достойные. Анна, как главбух с железной выдержкой, организовала всё по высшему разряду: дубовый гроб, поминки в кафе «Березка», черная вуаль, скрывающая сухие, выплаканные глаза.
Народу было много. Володя был мужик видный, начальник цеха, душа компании.
И вот, когда гроб уже опускали в яму, Анна заметила Её.
Женщина стояла поодаль, за старой березой. На вид — ровесница Анны, может, чуть моложе. Полноватая, в дешевом китайском пуховике, с лицом, опухшим от слез. Она не просто плакала — она выла, зажав рот варежкой, чтобы не нарушать чинный ритуал.
«Сотрудница, наверное, — подумала Анна. — Впечатлительная».
Но на поминках эта женщина не появилась. Анна выдохнула и забыла.
А через неделю её вызвал нотариус.
— Анна Сергеевна, тут такое дело... — нотариус, старый знакомый семьи, прятал глаза и нервно протирал очки. — Владимир Петрович оставил завещание. Свежее, полгода назад написано.
— Ну? — Анна напряглась. — Что там? Квартира, машина — это же всё совместно нажитое.
— Квартира и машина — вам, — кивнул нотариус. — А вот дача... Дача в СНТ «Вишенка». Он завещал её в долевую собственность. Поровну.
— Кому поровну? — Анна почувствовала, как холодеют пальцы. — Нам с сыном?
— Нет. Вам и гражданке Зотовой Зое Ивановне.
Мир качнулся. Дача! Их любимая «Вишенка»! Где Анна своими руками каждый куст смородины сажала! Где Володя баню строил три года!
— Кто такая Зотова? — тихо спросила Анна.
Нотариус вздохнул.
— Анна Сергеевна... Ну вы же умная женщина. Зотова — это... скажем так, близкий человек Владимира Петровича. Последние десять лет.
Десять лет.
Десять лет Анна думала, что Володя ездит на дачу «рыбачить» и «достраивать веранду». Десять лет она стирала его рубашки, пахнущие дымком и... теперь она поняла, чем еще. Дешевыми духами «Ландыш».
Анна вышла от нотариуса, села в машину и закричала. Громко, страшно, беззвучно, в закрытые окна.
— Володя, какая ж ты с.в.о.л.о.ч.ь! Ты даже с того света умудрился мне плюнуть в душу!
Анна приехала на дачу в мае.
Она была настроена решительно. Адвокат сказал: «Вступить в права вы обязаны, а там посмотрим. Может, выживете её».
Анна ехала выживать.
Она открыла калитку своим ключом. Участок встретил её тишиной и запахом цветущей сирени. Но что-то было не так.
На веревке сушились... мужские труханы. Огромные, семейные, Володины. И рядом — женский халат в цветочек. Чудовищный, бабский халат 60-го размера.
Дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла Она. Та самая, с кладбища. Зоя.
В домашнем, в тапках на босу ногу, с миской клубники в руках. Она выглядела здесь хозяйкой. Слишком хозяйкой.
— Вы кто? — спросила Зоя, хотя прекрасно знала ответ. Глаза у неё были настороженные, как у дворовой собаки, охраняющей кость.
Анна выпрямила спину, поправила дорогую сумку на плече и произнесла фразу, которую репетировала всю дорогу:
— Я — хозяйка этого дома. А вы — ошибка в завещании. Эту дачу мне строил Володя, каждый гвоздь здесь мой, так что собирай манатки, милочка, и на выход.
Зоя поставила миску на перила. Вытерла руки о фартук.
— Не пойдет, — спокойно сказала она. У неё был простой, деревенский говор. — У меня бумага есть. Половина моя. Володя обещал, что меня не обидит. Я его десять лет обхаживала, пока ты там по своим бухгалтериям сидела. Так что сама иди. Вон, калитка открыта.
Война началась...
Они поделили дом мелом. Буквально. Анна провела черту по полу в гостиной.
— Справа — моё. Слева — твоё. Кухня общая по расписанию. Мой час — с 8 до 9, твой — с 9 до 10. Туалет на улице — кто успел, тот и сел.
Это был ад.
Анна демонстративно жарила рыбу (Зоя ненавидела запах рыбы). Зоя в ответ включала на полную громкость радио «Шансон» и подпевала дурным голосом: «А я сяду в кабриолет...».
Анна высаживала элитные розы. Зоя ночью «случайно» выливала на них мыльную воду.
Зоя сажала кабачки. Анна «нечаянно» проходилась по ним газонокосилкой.
— Ты зачем мои банки с огурцами переставила?! — кричала Анна, обнаружив в погребе перестановку. — Это полки Володи!
— Володя мои огурцы любил! — парировала Зоя, уперев руки в бока. — Твои-то кислые, он всегда жаловался. Говорил: «Зоечка, спаси, жена опять уксуса набухала, желудок жжет». А мои хрустящие!
Это было самым больным. Узнавать от соперницы интимные подробности своего брака. Оказывается, Анна «пилит», «сухарь» и «готовит невкусно». А Зоя — «душевная», «мягкая» и «мастерица».
Анна ненавидела её. И ненавидела Володю...
В июле случилась гроза.
Не просто дождик, а настоящий ураган. Небо почернело, старые сосны гнулись до земли, свет погас сразу.
Анна сидела в своей половине, дрожа от страха. Она боялась грозы с детства. Володя всегда обнимал её и говорил: «Нюрка, не дрейфь, я с тобой».
Теперь Володи не было. За стеной, в своей половине, возилась Зоя.
Вдруг раздался страшный треск.
Крыша! Старый шифер не выдержал удара ветки.
С потолка прямо на кровать Анны полилась вода.
— А-а-а! — закричала Анна, вскакивая.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Зоя со свечкой.
— Чего орешь? Убивают?
— Течет! — Анна металась по комнате, подставляя тазы. — Всё зальет! Ковры! Мебель!
Зоя оценила обстановку мгновенно.
— Тазы не помогут. Надо на чердак лезть, дыру затыкать. У тебя пленка есть?
— Какая пленка? Я бухгалтер!
— Тьфу ты, белоручка, — Зоя сунула ей свечку. — Держи. Иди за мной.
Они полезли на чердак. В темноте, под рев ветра и грохот грома.
Зоя, грузная, неповоротливая на земле, здесь действовала ловко. Она нашла старый брезент, молоток, гвозди.
— Свети сюда! — командовала она. — Да не трясись ты! Держи край!
Анна держала. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами, портила укладку, дорогой костюм. Ей было мокро, холодно и страшно.
— Ну всё, вроде, — выдохнула Зоя через полчаса, вытирая мокрый лоб. — До утра доживем. Спускайся, горе луковое.
Внизу, на кухне, Зоя достала из заначки бутылку водки.
— Будешь? — спросила она. — Для сугрева. Иначе сляжем обе, а мне болеть нельзя, у меня помидоры.
Анна, которая пила только сухое красное по праздникам, кивнула.
— Буду.
Они выпили. Закусили теми самыми «Зоиными» огурцами.
Огурцы и правда были божественными. Хрустящими, с чесночком. Анна с досадой признала: вкуснее её.
— А знаешь, — вдруг сказала Зоя, глядя на пламя свечи. — Он ведь врал.
— Кто? — не поняла Анна.
— Володька. Наш общий.
— В чем врал?
— Тебе говорил, что едет на рыбалку. А мне говорил, что ты болеешь. Что у тебя рак.
Анна поперхнулась водкой.
— Чего?! Какой рак? Я здорова как бык!
— Вот и я смотрю — здорова, — грустно усмехнулась Зоя. — А он мне пел: «Зоечка, не могу уйти от Нюры, она умирает. Совесть не позволяет. Вот доживет свой век, и мы с тобой поженимся». Я его жалела. Тебя жалела. Свечки за твое здравие ставила, дура. Думала — святой мужик, жену больную тянет. А он... просто удобно устроился. Две бабы. Одна стирает и статус дает, вторая кормит и жалеет.
Анна сидела оглушенная.
— А мне он говорил, что ему машину чинить надо, — тихо сказала она. — Деньги брал. Крупные. Я думала — запчасти дорогие. А он...
— А он мне шубу купил, — кивнула Зоя. — И зубы вставил. Вот эти, металлокерамику.
Анна посмотрела на Зоины зубы. Потом на свои руки, на которых не было ни одного лишнего кольца, потому что «мы копим на дачу».
— Вот гад... — выдохнула Анна.
— Гад, — согласилась Зоя. — Но любимый же, зараза.
Они помолчали.
— Зой... — Анна впервые назвала её по имени. — А ты правда его любила?
— Любила, Нюр. У меня ж никого. Муж пил и бил, помер рано. Детей бог не дал. А тут Володя. Веселый, рукастый. Придет, полочку прибьет, анекдот расскажет. Я ж как собака была, на ласку падкая. Мне много не надо было. Просто чтобы живой мужик рядом дышал.
Анна посмотрела на неё другими глазами. Она видела не разлучницу, не хищницу. Она видела одинокую, недолюбленную бабу, которую поманили кусочком тепла, и она побежала. Как и сама Анна когда-то.
— Наливай, — сказала Анна. — За нас, дур...
Утром у них болели головы, но вражды больше не было. Был холодный нейтралитет с элементами взаимопомощи. Анна даже предложила Зое таблетку от давления.
Идиллию нарушил звук мотора.
К воротам подкатил тонированный джип. Из него вывалился молодой парень, лет тридцати, наглый, в модных рваных джинсах.
— О, привет, бабули! — крикнул он через забор. — Открывайте! Хозяин приехал!
Анна и Зоя переглянулись.
— Ты кто такой? — спросила Анна, выходя на крыльцо (Зоя выглядывала из-за её плеча, вооружившись тяпкой).
— Я — Кирилл. Сын Владимира Петровича. Внебрачный, но признанный. Вот документики, — он помахал папкой. — Батя меня в завещание не вписал, забыл, старый. Но я подал на обязательную долю. Я инвалид второй группы (хотя выглядел он как бык), мне положено. Так что двигайтесь, тетки. Будем делить халупу на троих. А лучше продадим. Земля тут дорогая, мне бабки нужны, я стартап мучу.
Анна побледнела. Ей было плевать на деньги. Но продать «Вишенку»? Володину (и её!) мечту? Какому-то проходимцу?
— Ничего ты не продашь! — взвизгнула Зоя, вылетая вперед с тяпкой. — Это наш дом! Мы тут каждый куст знаем! Пошел вон, ирод!
— Э, полегче, мамочка! — Кирилл рванул калитку. — Ща полицию вызову, скажу, что вы меня избиваете! Выселю обеих в дом престарелых!
Анна увидела, как Зоя попятилась. Она испугалась. Простая деревенская баба спасовала перед городской наглостью.
И тут в Анне проснулся Главбух. Тот самый, который строил налоговых инспекторов и выбивал долги из контрагентов.
Она спокойно спустилась с крыльца. Поправила очки.
— Молодой человек, — ледяным тоном произнесла она. — Вы сказали, что вы сын Владимира Петровича?
— Ну да.
— А я его законная жена. И я знаю, что у Владимира Петровича был диагноз. Свинка в детстве. Осложнение. Врачи говорили — вероятность детей 5%. У нас с ним сына не получилось за тридцать лет. А тут вы. Такой красивый.
Кирилл замялся.
— Ну... чудо природы!
— Чудо, говорите? — Анна подошла к нему вплотную. — А вы готовы на эксгумацию? На ДНК-тест? Судебный? За ваш счет? Если выяснится, что вы самозванец — а я уверена, что так и будет, — я вас засужу за мошенничество. У меня адвокат — зверь. Он вас без штанов оставит. И ваш «стартап», и вашу липовую инвалидность проверим.
Кирилл сбавил обороты.
— Да ладно, че вы... Я ж по-нормальному хотел...
— По-нормальному — это вон отсюда, — Анна указала на дорогу. — И чтобы духу твоего здесь не было. Иначе я подниму все счета Володи. Я найду, куда он переводил деньги вашей маменьке. И взыщу как неосновательное обогащение. Я бухгалтер, милый. Я умею считать до копейки.
Кирилл постоял, сплюнул, сел в джип и дал по газам. Пыль осела на Зоиных кабачках.
Зоя смотрела на Анну с благоговейным ужасом и восхищением.
— Ну ты даешь, Нюрка... Ты его как катком раскатала. А что, правда про свинку-то?
— Нет, — Анна сняла очки и протерла их подолом пиджака. — Придумала. Но сработало же?
Зоя расхохоталась. Громко, заливисто, хлопая себя по бедрам. Анна посмотрела на неё и тоже улыбнулась...
Август выдался щедрым. Яблок было столько, что ветки ломились.
На веранде сидели две женщины.
Анна (в старых джинсах и футболке) резала яблоки. Зоя (в чистом фартуке) стерилизовала банки.
На столе дымилась картошка с укропом и стояла запотевшая бутылочка.
— Слышь, Нюр, — сказала Зоя, закатывая очередную банку. — А зимой ты как? Одна в своей трешке будешь куковать?
— Одна, — вздохнула Анна. — Сын в командировке, внуки выросли. Тоска.
— А переезжай ко мне? — вдруг предложила Зоя. — У меня дом теплый, печка. Я пироги буду печь. А ты мне с коммуналкой поможешь разобраться, а то эти квитанции — черт ногу сломит. Будем сериалы смотреть, кота заведем.
Анна посмотрела на неё. На эту простую, шумную, теплую женщину, которая любила того же мужчину, что и она.
Володя их предал. Но он же их и соединил. Он оставил им наследство, о котором сам не подозревал: друг друга.
— А давай, — сказала Анна. — Только уговор: никакого шансона после десяти вечера.
— Договорились, — подмигнула Зоя. — А ты меня научишь, как краситься. А то я как матрешка.
— Научу. И в театр сходим. У меня абонемент пропадает.
Они чокнулись.
В углу участка, у старой бочки, догорал костер. Там горели Володины рубашки, его удочки и старые журналы. Дым уходил в небо, унося с собой обиды, ревность и боль.
Осталась только тихая, спокойная осень. И две подруги, которые поняли: бабья дружба крепче любого мужика. Особенно если она скреплена хрустящими огурцами и общей победой.