Текущие беспорядки в Иране не являются мимолетным событием — это глубокий структурный кризис, который назревал десятилетиями и достиг критической фазы в конце 2025-го — начале 2026 года.
Экономический коллапс переплетается с политическими репрессиями, социальными противоречиями и кризисом управления, в результате чего протесты приобретают системный и все более радикальный характер. Гиперинфляция, достигшая к концу года 48,6%, резкое обесценивание риала и безработица среди молодежи, превышающая 30%, накладываются на катастрофический дефицит электроэнергии и природного газа, что привело к остановке сотен промышленных предприятий и регулярным веерным отключениям в жилых секторах.
Коррупция в структурах Корпуса стражей исламской революции (КСИР), контролирующего около 60% экономики, и несправедливое распределение ресурсов в пользу Тегерана на фоне нищеты в провинциях создают ситуацию, когда для миллионов выживание становится важнее лояльности режиму, а экономическое недовольство перерастает в антисистемное восстание.
Вместе с тем устойчивость государственного аппарата подкрепляется многолетним опытом адаптации к внешним ограничениям. За десятилетия изоляции Ирану удалось выстроить специфическую модель выживания, основанную на жестком импортозамещении и создании альтернативных торговых путей. Это позволяет системе поддерживать критическую инфраструктуру и сохранять минимальную социальную управляемость даже в условиях беспрецедентного финансового давления, которое для менее подготовленных государств стало бы фатальным.
Однако анализ показывает, что устойчивость системы в таких условиях опирается на глубокую интеграцию религиозных институтов в государственные структуры. В отличие от светской автократии, Исламская Республика — это не просто бюрократический аппарат, но и огромная сеть мечетей, благотворительных фондов («боньядов») и религиозных общин, пронизывающих повседневную жизнь. Это создает «фундаментальный запас прочности»: для значительной части населения, особенно в сельских районах, демонтаж режима означает крах их религиозной и социальной идентичности. Это делает падение режима маловероятным без масштабного внутреннего раскола внутри духовной и военной (КСИР) элиты.
На текущий момент, несмотря на трения, верхушка КСИР и высшее духовенство сохраняют единство, понимая, что их выживание как класса напрямую зависит от сохранения статус-кво.
Важно понимать, что идеологический фундамент мечетей создает мощный барьер против «цветных революций». Мечеть в Иране — это не только храм, но и центр логистики. Через местные комитеты («мосаджеды») государство распределяет дотационные продукты и помощь, делая миллионы семей материально зависимыми от власти. Концепция ополчения «Басидж» также базируется в этих общинах, позволяя мобилизовать сотни тысяч сторонников не из полиции, а из «своего квартала». Это создает среду саморегулирования, где протесты подавляются самой общиной еще до приезда полиции. Для этой части общества, которую часто не замечают внешние наблюдатели, существующий порядок является не бременем, а защитой от того, что они воспринимают как «западную культурную экспансию». В глазах миллионов верующих аятоллы являются единственным барьером, предотвращающим моральный распад общества, что создает мощный ценностный фундамент для поддержки системы.
Несмотря на то, что монополия Верховного лидера и КСИР сделала реформы невозможными, а требования молодежи до 35 лет превратились в «цивилизационное неприятие» теократии, система сохраняет целостность. Архитектура республики такова, что религиозная иерархия служит «сетью безопасности», предотвращающей анархию. Более того, Иран активно внедряет передовые технологии цифровой слежки и распознавания лиц, поставленные по контрактам с Китаем, что позволяет точечно нейтрализовать лидеров протеста до того, как движение станет массовым.
Пока «Басидж» и КСИР видят в защите режима религиозный долг, протест сталкивается не просто с «полицейским государством», а с высокоорганизованной идеологической системой.
Характерной чертой текущих протестов — в отличие от выступлений прошлых лет — стало доминирование монархической символики и лозунгов, апеллирующих к эпохе ПЕХЛЕВИ. Для молодого поколения, родившегося после революции, шахский Иран стал образом «потерянного рая» — светского государства, которое не вмешивалось в личные дела граждан, не диктовало дресс-код и не навязывало религиозную догму в повседневной жизни. В массовом сознании эпоха шаха Мохаммеда Резы ПЕХЛЕВИ сегодня ассоциируется с цивилизационным достоинством и личными свободами, которые были принесены в жертву политическому исламу.
Нынешний интерес к прошлому заставляет по-новому взглянуть и на деятельность спецслужб той эпохи. В условиях «холодной войны» Иран был ареной жесткого противостояния разведок, и спецслужба САВАК («Сазман-е Эттелаат ва Амният-е Кешвар», Организация информации и национальной безопасности — прим.) действовала в логике национальной безопасности того времени: она жестко пресекала активность иностранной агентуры (прежде всего СССР и радикальных арабских режимов), боролась с сепаратизмом и вела открытую войну против военизированных террористических организаций, таких как «Моджахедин-э Халк» и «Федаин-э Халк». Если раньше эти действия трактовались исключительно как репрессии, то сегодня часть протестующих видит в них необходимую защиту государства от радикалов, которые в итоге и привели страну к теократии.
Парадокс нынешней ситуации в том, что современная молодежь воспринимает шахский авторитаризм как меньшее зло по сравнению с тотальным идеологическим контролем нынешней республики.
При обсуждении текущих событий полезно обратиться к анатомии падения иранской монархии в 1979 году, чтобы понять механику выживания режимов. Случай Мухаммеда Резы ПЕХЛЕВИ уникален: несмотря на миллионные протесты, армия, полиция и САВАК до последнего момента сохраняли институциональную лояльность. Не было зафиксировано ни одного случая перехода воинских частей на сторону революции или отставки губернаторов, пока шах находился в стране. Однако режим не рухнул «снизу» — он был фактически «отключен» сверху из-за паралича политической воли лидера.
Тяжело больной шах отказался от силового подавления, а решающую роль сыграл внешний фактор в лице миссии американского генерала Роберта ХАЙЗЕРА, прибывшего в Тегеран и фактически заблокировавшего возможность военного переворота, убедив генералов шаха проявить нейтралитет и не вводить войска. Это лишило монархию защиты в решающий момент.
Нынешняя Исламская Республика, извлекая уроки из этого краха, создала КСИР и «Басидж», чтобы исключить любую возможность такой «отключки» извне или сверху: сегодняшние силовики сами являются частью идеологического центра и готовы действовать автономно.
Исторический анализ подтверждает аксиому: режим не может быть свергнут, пока в силовых структурах нет трещины.
Мы видим это на примерах современных Беларуси или Венесуэлы, где консолидация элит купирует любые протестные волны. В отличие от шаха, нынешнее руководство Ирана рассматривает применение силы не как слабость, а как религиозный и государственный долг, что делает сценарий 1979 года практически неповторимым в нынешних условиях.
Важным фактором является коллективная историческая память и недоверие к иностранному вмешательству. Травма от свержения законного правительства Мохаммеда МОСАДДЫКА в 1953 году — результат секретной операции «Аякс», организованной спецслужбами США (ЦРУ) и Великобритании (МИ-6) с целью восстановления контроля над национализированной нефтяной промышленностью, — до сих пор определяет сознание масс. Многие иранцы, даже разделяя антиправительственные взгляды, предпочитают тяжелый внутренний кризис внешнему силовому воздействию, опасаясь превращения страны в объект чужих геополитических интересов. В этом контексте такие проекты, как ядерная программа или развитие аэрокосмических технологий, воспринимаются значительной частью населения не как прихоть режима, а как символ национального величия и технологической независимости.
Официальный Тегеран успешно апеллирует к этому чувству, транслируя тезис о том, что любые нападки на власть — это прежде всего нападки на суверенитет и научно-технический прогресс всего иранского народа.
Кризис обостряют этнические движения, проблемы с водой и забастовки, парализующие экономику. Особую остроту ситуации придает курдский вопрос. В начале января 2026 года получила подтверждение информация о передаче Турцией Ирану разведданных, которые помогли пресечь попытку проникновения группы боевиков Партии свободной жизни Курдистана (PJAK — иранское крыло Рабочей партии Курдистана, PKK — прим.) через ирано-иракскую границу. Группа была полностью нейтрализована силами КСИР 10 января, благодаря ежедневным сводкам, которые спецслужбы Турции предоставляют коллегам в Иране. Это сотрудничество выгодно обеим сторонам: Турция опасается усиления курдского сепаратизма по обе стороны границы и де-факто выступает союзником иранских силовиков, нанося удары по своему врагу (PKK) руками иранцев.
Но страх дезинтеграции страны часто сдерживает умеренную часть общества. Власть мастерски использует этот «фактор хаоса», позиционируя себя как единственного гаранта территориальной целостности. Ярким примером стала недавняя 12-дневная война с Израилем: вопреки ожиданиям, массовых протестов в этот период не было. Это подтверждает, что перед лицом внешней угрозы иранское общество ставит суверенитет выше политических претензий. Режим также умело использует конфронтацию с Израилем для оправдания военных расходов, которые в бюджете на 2026 год выросли почти на 200%, несмотря на экономический кризис.
Опыт 2025-2026 годов показал, что чем жестче риторика Вашингтона и Тель-Авива, тем легче Тегерану проводить внутреннюю мобилизацию. Внешнее давление фактически легитимизирует милитаризацию общества, позволяя режиму списывать любые внутренние просчеты на условия военного времени.
В высшем руководстве Ирана видны различия в подходах: если Верховный лидер Али ХАМЕНЕИ выступает за жесткое подавление, то президент Масуд ПЕЗЕШКИАН придерживается более либеральной линии, призывая к диалогу. Авторитетные священнослужители, такие как великий аятолла Хосейн Нури ХАМАДАНИ, открыто возлагают ответственность на правительство, что создает трещины в элите. На Западе это видят как признак скорого краха, но шиитская элита умеет преодолевать кризисы именно через такие дискуссии.
Противостояние «политиков» и «традиционалистов», скорее всего, приведет не к коллапсу, а к трансформации — например, к усилению военного совета при сохранении религиозного фасада. Наличие таких фигур, как Масуд ПЕЗЕШКИАН, демонстрирует, что система сохраняет определенную гибкость и способность к внутренней дискуссии. Это не признак слабости, а механизм «стравливания давления», который позволяет учитывать интересы разных групп внутри элиты — от радикальных силовиков до умеренных технократов — и предотвращает превращение режима в закостенелую диктатуру одного человека.
Немаловажным фактором в динамике протестов 2025–2026 годов остается вопрос иностранного вмешательства, который официальный Тегеран использует как главный инструмент дискредитации оппозиции. Данные разведки и утечки в западных СМИ указывают на активизацию зарубежных центров влияния, которые перешли от информационной поддержки к попыткам технического обеспечения протеста: от поставок терминалов спутникового интернета до координации действий через защищенные каналы связи, поддерживаемые из-за рубежа.
Для иранских властей факты финансовой и медийной поддержки оппозиционных групп со стороны Вашингтона, Эр-Рияда и Тель-Авива служат доказательством того, что беспорядки являются не народным волеизъявлением, а тщательно спланированным этапом «гибридной войны». Это позволяет КСИР оправдывать жесткие зачистки «защитой национального суверенитета».
В глазах лоялистов и даже части сомневающихся граждан внешнее вмешательство превращает внутренний гражданский конфликт в вопрос выживания государства, где любая уступка протестующим воспринимается как капитуляция перед иностранными разведцентрами.
Параллельно президент США Дональд ТРАМП предупреждает о вмешательстве в случае силового разгона протестов, а Израиль координирует с США подготовку ко «второму раунду» военной операции. Это создает парадокс: прямые угрозы позволяют Тегерану укреплять риторику «осажденной крепости». Угроза вторжения часто заставляет внутренние разногласия утихать ради защиты суверенитета.
Объективный прогноз указывает, что Иран находится в фазе сложной трансформации, а не финала. Коллапс по образцу 1979 года маловероятен; более возможна длительная милитаризация теократии.
Высока вероятность того, что КСИР фактически возьмет власть в свои руки при формальном сохранении институтов, превратив страну в «исламскую Спарту». Свергнуть такой режим уличными протестами крайне сложно, так как госаппарат опирается на миллионы людей, чье благополучие неразрывно связано с мечетью и властью.
В отличие от Венесуэлы, в Иране устойчивость обеспечена слиянием идеологии и экономики: офицер КСИР защищает не только зарплату, но и свой социальный статус и систему ценностей. Именно этот симбиоз религии и силовиков обеспечивает выживание системы даже в условиях экономического краха.
Власть в Иране — это не просто бюрократия, а глубоко институционализированная система вокруг религии. Механизмы контроля пронизывают суды, армию и общины на многоуровневой основе.
Тем не менее, долгосрочная стабильность невозможна без реконструкции «социального контракта». Когда экзистенциальный кризис станет сильнее догм, апелляция к внешним угрозам перестанет работать. Если правление аятолл не сможет обеспечить улучшение жизни и не пойдет на уступки в вопросах свобод, система неизбежно подойдет к черте, где механизмы национального единства больше не смогут балансировать всеобщее социальное отчаяние. Наблюдаемое сейчас «молчаливое сопротивление» в виде массового отказа от соблюдения дресс-кода и игнорирования государственных праздников свидетельствует о том, что культурный разрыв между государством и обществом стал практически непреодолимым.
Василий ПАПАВА, иранист, эксперт по Ближнему Востоку, автор фундаментального исследования «САВАК».
Специально для PolitRUS.com.