Первого декабря, в четыре часа дня, Глеб Зимин, законный супруг Веры Пенкиной, запихивал в дорожную спортивную сумку вонючие носки. Это был финальный аккорд их двухлетнего брака, симфонию для которого писали два дирижёра, вечно спорящих о темпе.
— Ноги моей здесь больше не будет! Надоело! Ты меня достала, Вера! До-ста-ла! — Глеб швырнул в сумку зарядку от ноутбука. — У нормальных людей — тишина, покой, щи. А у нас? Вечный армагеддон из-за какой-нибудь ерунды! Из-за сортировки мусора! Из-за подписи под прошением о замене лампочки в подъезде!
Вера сидела на краю дивана, стиснув зубы. Она молчала. Если бы она заговорила сейчас, то сказала бы: «Но лампочку-то в итоге заменили, Глеб. И площадка теперь светлая». Но она молчала, потому что опыт подсказывал: это лишь подольет масла в бушующее пламя его возмущения.
— Ты везде со своим мнением! Везде! — продолжал Глеб, сгребая с полки в ванной свои дорогие гели для душа. — В турфирме начальство достала, теперь я сбегаю! Жить с тобой — всё равно что на вулкане разводить костер. Постоянно!
Муж вышел из ванной, красный от праведного гнева. Вера подняла на него глаза. Честные, прямые, серые. Такие, которые не умеют отводить в сторону, когда говорят правду.
— Ты забыл свой утюг, — тихо сказала она.
Глеб издал звук, средний между хрипом и смешком, развернулся, схватил утюг с гладильной доски и, не складывая шнур, сунул его в сумку. Молчание Веры, которое он поначалу принял за капитуляцию, давило на него сильнее криков.
— Ну что? Ничего сказать? — спросил он, застегивая молнию на пуховике. — Принципы кончились? Будешь и дальше нести правду-матку в массы?
— Я просто не понимаю, — наконец произнесла Вера, и голос её дрогнул. — Не понимаю, как можно жить и не замечать, что вокруг тебя творится несправедливость. И как можно молчать.
— Вот и живи с этой справедливостью! В гордом одиночестве! — рявкнул Глеб, рванул дверь и вышел. Хлопок был громким, финальным, как выстрел стартового пистолета в её одинокое будущее.
Вера тяжело вздохнула, пошла на кухню, поставила чайник. Потом увидела его чашку с надписью «Лучший муж» (подарок её мамы на прошлый Новый год) и аккуратно, без злобы, отправила её в мусорное ведро. И только когда чайник закипел, слёзы потекли сами. Тихие, горькие, как пересоленный суп.
Чай так и остался стоять нетронутым. Вера смотрела на, поднимающийся над чашкой пар, пока чай совершенно не остыл. Хотелось с кем-то поговорить, но подруги не поймут, коллегам – все равно, поэтому позвонила матери. Любови Александровне.
— Мам, Глеб ушёл.
На том конце провода послышался звук, словно мама откусила что-то хрустящее (вероятно, пробовала новую партию сервелата).
— Ну, я же говорила! Говорила тебе, Вера: не умничай! Мужик — он как холодильник, который твой папаня чинит: главное, чтобы работал и не тарахтел. А ты Глеба всё время раздражаешь, в механизмы лезешь, винтики подкручиваешь! Докрутилась?
— Мам, он даже носки вонючие забрал и, пока собирал вещи, неумолкая кричал, что я ему жизнь испортила…
— А ты бы ему не про носки, а про колбасу напомнила! У меня на рынке сегодня отличная докторская по акции! Надо было его на ужин завлечь, а не принципы свои читать! Ты, дочка, держись и голову включи. Одной-то теперь как? Тридцать два стукнуло и очередь из женихов за тобой не стоит! Ладно, некогда, у меня очередь…
Вера повесила трубку. «Держись» и «включи голову» — это был весь материнский рецепт от всех бед. Она доплакала, умылась ледяной водой и посмотрела на часы. Собрание жильцов в семь. Ещё полтора часа.
Собрание. Мысль об этом мероприятии обычно вызывала у Веры прилив гражданской активности, но сейчас — лишь усталость. Однако не пойти она не могла. Потому что на повестке был корпоратив для жильцов дома, который организовывался каждый год.
Одеваясь, Вера услышала знакомое постукивание молоточка из двора. Это сосед, Андрей Маркович, вечно ковырял своего красно-рыжего «Запорожец», который, кажется, был не средством передвижения, а членом семьи, тяжело и постоянно болеющим.
Вышла в подъезд. На площадке первого этажа, у двери в квартиру Чумаковых, стояла Тамара, жена местного философа под забором, Николая. Она вытирала тряпкой следы от грязных сапог.
— Вера, здравствуй, — вздохнула Тамара. — Опять мой еле дополз, грязи натоптал. Как живёшь?
— Глеб ушёл, — брякнула Вера, сама не зная зачем. Видимо, правдолюбие было у неё в крови, как гемоглобин.
Тамара перестала вытирать, посмотрела на Веру с неподдельным, лишенным иронии сочувствием.
— Ой, милая… Ну и чёрт с ним. Он у тебя какой-то… без отражателя был. Ты на него светишь, светишь, а обратно ничего. Коле нашему, вот, отражатель — он в стакане. Тоже, правда, не лучший вариант. Иди, иди, не опоздай.
Во дворе, под слабым светом фонаря (за который Вера билась как львица), копошился у открытого капота «Запорожца» Андрей Маркович.
— Вера! — окликнул он её. — Не спичку у тебя случайно нет?
— Вы же не курите, Андрей Маркович.
— Это не покурить, это я тут проводок… Да ладно. На собрание? Передай Всеволоду Ильичу, что я не могу прийти — у меня тут критический момент. Если я сейчас не разберусь с карбюратором, он до Нового года не поедет.
— Он и в прошлом году не поехал, — напомнила Вера.
— Так в том-то и дело! — оживился сосед. — Я ж почти год его рмонтировал! Теперь-то точно поедет!
Вера кивнула и пошла к подъезду, где располагался офис правления. У лавочки, несмотря на декабрьский холод, сидели две неразлучные фигуры в пуховых платках — Баба Нюра и Зоя Мироновна.
— …и вот говорю ей: «МарьИванна, — будильник-то ты выключила, а суп в холодильнике забыла!» — несла своё Зоя Мироновна.
Баба Нюра, увидев Веру, сразу перевела стрелки.
— Веранька! Идёшь, значит? А я Всеволоду Ильичу говорила: не надо народ перед Новым годом деньгами расстраивать, только антипатию вызываешь. Лучше бы ёлку во дворе поставили да Деда Мороза наняли. Я внучка на каникулы жду, ему развлечение надо.
— Ёлка — это расходы, Нюра, — авторитетно заявила Зоя Мироновна. — А у нас правление только на сборах и существует. Ты погляди, какой у председателя новый пуховик? «Канада-гоу», я по телеку видела. На наши, значит, «канады» он и разъезжает.
*****
Подвальное помещение, которое гордо именовалось «конференц-залом правления», гудело, как улей в пятницу вечером. Воздух был густым от запаха мокрых пальто, дешёвого одеколона и предвкушения халявы. Все ждали новогоднего корпоратива — единственного события в году, когда можно было законно поесть и выпить за относительно небольшие деньги, да ещё и не выходя из дома.
Всеволод Ильич, председатель, стоял за столом, покрытым зелёным сукном с пятном от чьей-то давнишней рюмки. Он был неестественно бледен, а на лбу у него блестели капельки пота, невзирая на прохладу в помещении.
— Дорогие соседи! — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Прежде чем перейти к обсуждению меню… э-э-э… есть небольшое, так сказать, досадное обстоятельство.
— Опять взносы повышать? — тут же рявкнула с задних рядов Зоя Мироновна, достав из сумки вязание. — Я так и знала. Сначала на лифт, потом на крышу, теперь на оливье!
— Хуже, — прошептал Всеволод Ильич, и в зале воцарилась тишина, настолько полная, что стало слышно, как за стеной капает вода по трубе. — Средства… собранные на праздник… их нет.
Тишина взорвалась.
— Как нет?! — взревел Николай Чумаков, поднимаясь с лавочки. Он был трезв, отчего выглядел особенно. — Двести тысяч! Где деньги, Всеволод Ильич? Да на такую-то сумму можно неделю гулять всем домом!
— Я… их… — председатель заикался, теребля пухлый конверт, который оказался на поверку пуст. — Хранил у себя дома, в серванте. И вот вчера прихожу… а конверт… пустой. Вероятно, кража.
— Кража! — истерично взвизгнула какая-то женщина. — У вас там, поди, одни стопки в серванте! Кто крал-то? Домовой?
Вера, сидевшая в первом ряду, чувствовала, как внутри у неё всё закипает. Не от злости даже, а от дикого, несправедливого возмущения. Она вскочила.
— Подождите! Всеволод Ильич, Вы заявление в полицию написали? Свидетелей искали? Как можно было хранить такие деньги дома? Общественные деньги! Это же безответственно!
— Вера, не учите меня жить! — съёжился председатель, но голоса уже не было. — Я сам в шоке!
— Мы все в шоке! — подхватила Баба Нюра, тыча в его сторону спицей. — Я на эти деньги могла бы внуку в подарок норвежский свитер выпить! То есть купить!
— Значит, праздника не будет? — упавшим голосом спросила Тамара, жена Чумакова. В её глазах читалась такая вселенская тоска от предстоящего вечера с вечно ноющим мужем, что даже Вера на секунду ей посочувствовала.
— Как это — не будет? — раздался новый голос. Саркастичный, глуховатый, полный откровенного раздражения. Все обернулись. В углу, прислонившись к стеллажу со старой документацией, стоял незнакомый мужчина лет тридцати пяти. Лицо умное, но недоброе и усталое. — Праздник будет. Только теперь он будет стоить не по пять, а, ясное дело, по десять тысяч. Классическая схема.
— Это кто такой? — зашипела Зоя Мироновна.
— Новый жилец, — просветила её Баба Нюра. — В сорок пятой квартире. Инженер. Лев, кажется. Злой какой-то.
— Я Лев Авоськин, — подтвердил мужчина, не меняя позы. — И я здесь, чтобы внести ясность. Без бюджета и проекта любое мероприятие, особенно массовое, обречено на провал, унижение и взаимные обвинения. А раз наш уважаемый председатель… потерял бюджет, то и проект можно смело закрывать. Расходимся по домам.
Его цинизм повис в воздухе, густой и осязаемый. Он казался настолько непререкаемым, что люди начали беспомощно переглядываться. И тут Вера, которую всегда выводила из себя такая разумная, ядовитая пассивность, не выдержала. В её памяти всплыли картинки из прошлой жизни: банкетные залы, гирлянды, счастливые лица на корпоративах, которые она когда-то организовывала., когда работала в агенстве по организации праздников.
— Никто никуда не разойдётся! — сказала она так громко и чётко, что даже Лев Авоськин поднял бровь. — Праздник будет. Просто он будет другим. Без взносов. Силами жильцов.
В зале снова воцарилась тишина, но уже другого качества — заинтересованно-недоверчивая.
— Силами? — проскрипел Чумаков. — Это как? Я что, Дедом Морозом наряжусь?
— А я — Снегурочкой? — фыркнула Зоя Мироновна. — Да я в прошлом году даже тазик с оливье поднять не могла, пришлось внука звать.
— Отстаньте со своим оливье! Десятый раз уж рассказываете! — махнул рукой Чумаков.
— У каждого есть талант! — продолжала Вера, загораясь идеей. Её глаза горели тем самым фанатичным светом, который так пугал Глеба. — Кто-то может готовить, кто-то — украшать зал. У кого-то есть музыкальный центр, у кого-то — ёлка на антресолях! Мы можем всё сделать сами! Это же сплотит всех нас!
— как же… сплотит! Будет раскол, ссоры и, может быть даже драки, — мрачно пробурчал Лев Авоськин, но его уже не слушали. Он это почувствовал и поморщился, будто от зубной боли.
— Вот! — вдруг крикнул Всеволод Ильич, ухватившись за Веру, как утопающий за соломинку. — Вот настоящий порыв! Душа человека! Вера, ты — молодец! А чтобы всё было организовано, нужен ответственный. Ну, или… два. Для баланса. Оптимист и… гм… реалист. Вера, ты, конечно, оптимист. А реалистом… — его взгляд метнулся по залу и остановился на самом мрачном и не согласном лице. — …будет вот наш новый сосед, Лев! Чтобы не было лишних трат и всё по уму!
— Что? — вырвалось одновременно у Льва и Веры.
— Я отказываюсь, — холодно сказал Лев.
— Я не смогу с ним, — почти в тот же миг произнесла Вера.
— Не можете? — вдруг поднялась во весь свой невысокий рост Баба Нюра. — А кто тогда вернёт нам праздник, а? Кто? Всеволод Ильич, который деньги про… потерял? Или Вы оба, умные да образованные, вместе не сладите? Мы вам доверяем! Голосуем, кто за!
Поднялся лес рук. Даже Чумаков, которому было в принципе всё равно, поднял, потому что за него подняла рука Тамары, сурово глянув на него. Андрей Маркович, забежавший на собрание в промасленных штанах, тоже махнул рукой: «Мне всё равно, я в любом случае буду с карбюратором, но идею поддерживаю!»
Вера и Лев стояли посреди зала, глядя друг на друга через толпу. Он — с выражением глубочайшего отвращения к коллективному безумию. Она — с вызовом и уже зарождающимся азартом.
— Прекрасно, — скрипуче произнёс Лев. — Значит, проект «Новогодний ад» запущен. Без финансирования, без сметы, с командой из добровольцев, мотивированных исключительно бесплатными салатами. Что может пойти не так?
— Всё может пойти правильно, если делать с душой! — парировала Вера.
— Душа, — повторил он, словно пробуя на вкус абстрактное понятие. — Отлично. Завтра в семь вечера встретимся у меня дома. Приносите свою душу, списки идей и… — он ехидно оглядел её с ног до головы, — приготовьте удобную обувь. Думаю, бегать придётся много.
Он развернулся и пошёл к выходу, не попрощавшись.
— И где же Вы были раньше? — крикнула ему вдогонку Зоя Мироновна.
Лев, не оборачиваясь, лишь махнул рукой, скрываясь за дверью.
Вера осталась стоять в центре. На неё сыпались вопросы, предложения, жалобы. «У меня есть три кило морковки, мешок картошки с дачи привезу!», «А я спою, если найду минусовку!», «А алкоголь-то будет?». Она кивала, записывала, а в голове стучала одна мысль: «За что? Ну за что мне это? Только муж ушёл, работа висит на волоске, а теперь я в паре с мизантропом-циником должна организовать праздник всему дому».
Но где-то глубоко внутри, под грудой проблем, она чувствовала азарт, вызов. Вера считала, что если уж взялся за дело — надо делать хорошо и точка.
Она вздохнула и громко, перекрывая гам, сказала:
— Записываемся! Кто на кухню, кто на украшение зала! Завтра начинаем!
А снаружи, в тёмном декабрьском небе, над домом, где только что случился маленький переполох, тихо падал снег. Новый год не спрашивал, готовы ли к нему. Он просто приближался. А ответственные за проведение Новогоднего корпоратива готовились завтра встретиться, чтобы составить план и обсудить детали. Если бы Вера знала, что ее ждет дальше, наотрез бы отказалась иметь дело с новым соседом!
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.