В маленькой кухне, пропитанной запахом жаренных сухариков из черного хлеба с чесночком и куриного бульона, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь стуком ложки о края тарелки. Катя смотрела, как ее муж, тридцатипятилетний Рома, с видом мученика вылавливает из жидкого супа редкие волокна курицы.
— Опять пустой бульон? — скривился он, отодвигая тарелку. — Кать, я же мужик, мне силы нужны. На заводе сейчас такие нагрузки, а ты меня водой кормишь.
— Рома, до зарплаты еще четыре дня, — тихо, но твердо ответила Катя, штопая на коленке колготки шестилетней дочки. — Я купила детям фрукты, на мясо денег не осталось. Ты же сам сказал: премию урезали, кризис.
— Кризис, — буркнул Рома, отводя глаза. — У всех кризис. Надо потерпеть. Экономить надо, Катюша, учиться распределять бюджет, а не транжирить на всякие глупости.
«Глупости» — это были новые стельки в прохудившиеся ботинки сына и килограмм яблок. Катя промолчала, проглотив обидный ком. Они жили в её однокомнатной квартире, доставшейся от бабушки, уже десять лет. Десять лет режима жесткой экономии. Рома, здоровый и рукастый мужчина, по его словам, постоянно попадал под сокращения, штрафы и урезания. Катя тянула лямку на двух работах, пока муж «копил силы» и жаловался на несправедливость мира.
Тишину разорвал требовательный звонок мобильного. Лицо Ромы мгновенно изменилось: исчезла брезгливость, появилось подобострастие.
— Да, мамулечка! Конечно! Что ты, какое беспокойство... — он метнул на жену злобный взгляд, требуя полной тишины. — Да, тяжело. Катька? Ну что Катька... Не умеет она хозяйство вести, мам, что поделать. Да, приеду. Конечно.
Он сбросил вызов и вскочил.
— Маме плохо. Давление. Надо лететь.
— Рома, ты обещал с Ваней уроки сделать! — вспыхнула Катя. — И у нас денег на бензин почти нет!
— Ты меркантильная эгоистка! — взревел Рома, нависая над ней. — У матери сердце разрывается! Она там в аду живет! Лиза с Толиком опять скандал закатили, Димка орет, а маме покой нужен! Я сын или кто?!
Через пять минут хлопнула дверь. Катя осталась одна в тишине тесной квартиры, где обои не менялись со свадьбы. Она знала эту песню наизусть. Жанна Борисовна, властная и громогласная женщина, жила в «двушке» с дочерью Лизой, её мужем-алкоголиком и вечно орущим внуком. Свекровь ненавидела зятя, презирала дочь и требовала, чтобы Рома «решил её жилищный вопрос».
— Сынок обязан обеспечить матери старость! — любила повторять она на семейных застольях, демонстративно не замечая Катю. — А не тратить ресурсы на чужие метры и прихоти жены.
Прошло полгода. Ситуация накалялась. Рома стал приносить домой сущие копейки, ссылаясь на то, что на работе ввели «штрафные санкции». Катя почернела от усталости, но молчала — ради детей.
Наступил юбилей Жанны Борисовны. Шестьдесят лет. Свекровь закатила пир в ресторане, деньги на который, по словам Ромы, «заняла у соседки». Катя пришла в старом платье, которое перешила из маминого, чувствуя себя бедной родственницей.
— Ой, кто пришел! — громко, на весь зал, провозгласила именинница, сверкая массивным золотым колье. — Катенька! А мы уж думали, ты не почтишь нас своим присутствием. Всё работаешь? А муж твой, бедный, ходит в куртке, которой место на помойке. Стыдоба!
Гости — напомаженные подруги свекрови — захихикали. Рома сидел по правую руку от матери и краснел, но не заступался.
— С днем рождения, Жанна Борисовна, — Катя протянула конверт и букет хризантем. — Здоровья вам.
Свекровь демонстративно заглянула в конверт, скривила губы и бросила его на стол, как грязную салфетку.
— Спасибо, конечно. На лекарства хватит. Наверное, от детей оторвала? Ромочка, сынок, налей мне вина, у меня от такой «щедрости» сердце прихватило.
Весь вечер прошел как в тумане. Катя терпела шпильки, намеки на её бесхозяйственность и «нищебродство». А когда подали горячее, Жанна Борисовна вдруг постучала вилкой по бокалу.
— Дорогие гости! — её голос дрожал от торжества. — Я хочу поднять тост за моего сына. За моего Романа! Единственного мужчину, который меня любит по-настоящему. Не то что некоторые...
Она выразительно посмотрела на зятя Толика, который уже спал лицом в салате, и скользнула презрительным взглядом по Кате.
— Рома, встань! — скомандовала мать.
Муж поднялся, расправил плечи. Глаза его блестели странным, лихорадочным блеском.
— Мама, — голос Ромы звенел от гордости. — Я десять лет шел к этому. Десять лет я отказывал себе во всем, терпел упреки... Но я выполнил сыновний долг.
Он достал из внутреннего кармана пиджака, который Катя вчера чистила щеткой, связку ключей с красной лентой и папку с документами.
— Вот, мама. Трехкомнатная квартира. В новостройке. Центр города. С ремонтом. Она твоя. Полностью оплачена и оформлена на тебя. Живи как королева!
В зале повисла гробовая тишина. У Кати перехватило дыхание. Вилка выпала из её рук, со звоном ударившись о тарелку.
— Трехкомнатная? — прошептала она, но в тишине её услышали все. — Рома, откуда?
— Заработал! — рявкнул муж, поворачиваясь к ней с искаженным от триумфа лицом. — Пока ты ныла и копейки считала, я зарабатывал! Я мужчиной был! Мать в аду жила, а ты хотела, чтобы я твои хотелки оплачивал?
— Но дети... — Катя встала, ноги дрожали. — Рома, Ванька в осенней куртке зимой ходил... Мы мясо по праздникам ели... Ты говорил, зарплату урезали... Ты... ты крал у своих детей десять лет?
— Не смей! — визгнула Жанна Борисовна, прижимая ключи к груди. — Не смей считать деньги моего сына! Он матерью пожертвовал бы ради тебя? Нет! Он поступил как благородный человек! А ты, пиявка, только сосать из него можешь!
Катя смотрела на мужа, и пелена спадала с глаз. Десять лет лжи. Каждая тарелка пустого супа, каждая дырка на детских колготках, каждый её отказ себе в лекарствах — всё это было кирпичиками в «трешку» для свекрови. Он не просто экономил. Он паразитировал на ней, живя в её квартире, питаясь за её счет, а свою реальную, большую зарплату относил в банк. На мечту мамочки.
— Знаешь, Рома, — голос Кати вдруг стал ледяным и спокойным. Внутри словно выгорели все эмоции, оставив только холодную ясность. — Я тебе сейчас притчу расскажу. Можно?
Гости замерли. Скандал набирал обороты, и это было интереснее, чем торт.
— Жил-был один крестьянин, — начала Катя, глядя мужу прямо в глаза. — И была у него лошадь. Работящая, верная. Он на ней пахал, возил грузы, а кормил гнилой соломой. Говорил: «Урожай плохой, потерпи». Лошадь терпела, жалела хозяина, тянула лямку до кровавых мозолей. А крестьянин зерно отборное продавал, а золото в кубышку прятал — хотел себе карету купить с гербом, чтобы перед соседями красоваться. И вот купил он карету. Золотую, бархатную. Пришел в стойло, чтобы лошадь запрячь и поехать хвастаться. А лошадь сдохла. От голода. И пришлось ему самому в эту карету впрягаться.
— Ты на что намекаешь, дрянь?! — побагровел Рома.
— Ни на что, — Катя взяла сумочку. — Просто я не сдохла, Рома. Я прозрела. Вещи свои соберешь завтра. Ключи от моей квартиры положишь на стол сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — опешил Рома. — Из-за квартиры? Да ты завидуешь! Меркантильная тварь!
— Ключи, — протянула руку Катя.
Под улюлюканье свекрови («Гони её, сынок, она тебе не пара!») и шепот гостей, Рома швырнул ключи на стол.
— Да пошла ты! Я теперь богатый наследник! Я буду жить в элитном доме, а ты гний в своей хрущобе с прицепами!
Катя вышла из ресторана с гордо поднятой головой. Свежий воздух никогда не казался таким сладким.
Прошел месяц. Катя, словно очнувшись от летаргического сна, расцвела. Денег внезапно стало хватать на всё: и на мясо, и на новую одежду детям, и даже на абонемент в бассейн. Оказалось, что без «кормильца», который требовал первое, второе и компот, но не давал ни копейки, бюджет увеличился вдвое. В доме воцарился покой. Никто не ныл, не критиковал, не требовал тишины.
А потом началось «торжество справедливости».
Звонок раздался поздно вечером. Номер был незнакомый, но Катя почему-то сразу поняла, кто это.
— Катя? — голос Ромы звучал жалко и приглушенно. — Катюш, ты спишь?
— Что тебе нужно? — спросила она равнодушно, помешивая наваристый борщ.
— Кать, можно я приеду? Хоть на раскладушке... Не могу больше.
— Что случилось? Ты же в раю. В трешке с мамой.
— Это не рай, Катя, это дурдом! — Рома почти рыдал. — Она... она Лизу с Толиком к нам перевезла! У них неделю назад вспыхнула проводка на кухне — то ли старый удлинитель, то ли их вечное «да нормально, выдержит». Огонь быстро выжег гарнитур, закоптил стены до потолка, а едкий дым въелся в шторы и мебель так, что даже после того, как пожарные всё затушили, там стало невозможно находиться. Проводку признали аварийной, часть стен пришлось вскрывать, потолок менять, и покаидёт ремонт, жильё официально считается непригодным — Лизе с Толиком некуда было деваться, кроме как «временно» переехать к матери в её новенькую трёшку.
Сказала: «Сестре жить негде, а у нас хоромы, надо помогать». Толик бухает, Димка орет, Лиза курит прямо в кухне. А мать... мать меня за слугу держит! «Ты мне обязан, я тебя вырастила, квартиру на меня оформил — значит, мое слово закон!».
Катя усмехнулась. Картинка сложилась. Свекровь, получив желаемое, моментально показала истинное лицо. Зачем ей жить одной, если можно собрать свиту, которой можно помыкать? А Рома, как главный спонсор, теперь был низведен до роли бесправного обслуживающего персонала в квартире, которую сам же и купил, но глупо записал на мамочку.
— Она мне зарплату не отдает, Кать! Говорит: «Коммуналка дорогая, ремонт доделать надо». Я в одних штанах хожу! Кать, прости меня. Я дурак был. Я всё понял. Давай начнем сначала? Я буду всё в дом нести, клянусь!
Катя представила его: жалкого, в той самой куртке, над которой смеялась его мать, зажатого в углу «элитной» квартиры между пьяным зятем и деспотичной матерью.
— Рома, — мягко сказала она. — Помнишь притчу про лошадь?
— Ну?
— Крестьянин в карету впрягся. Вот и вези теперь, Рома. Вези маму, Лизу, Толика. Это твой груз. Ты его десять лет копил.
— Катя, не будь стервой! Я же отец твоих детей!
— Отец моих детей десять лет крал у них детство, чтобы купить комфорт чужой женщине. У меня нет мужа. И у детей отца нет. Есть только спонсор Жанны Борисовны.
Она нажала «отбой» и заблокировала номер.
В комнате весело смеялись дети, досматривая мультики. На плите доходил ароматный борщ с говядиной. Катя подошла к окну. Где-то там, в огнях большого города, в шикарной трехкомнатной квартире, её бывший муж начинал понимать простую истину: бумеранг всегда возвращается, и бьет он тем больнее, чем сильнее ты его запустил.
Она улыбнулась своему отражению в темном стекле. Лошадь сбросила хомут и превратилась в свободную женщину. И это было лучшее чувство на свете.