— Тань, ну подожди минуту, я же не просто так предлагаю!
Татьяна даже не обернулась, продолжая складывать вещи в сумку. Её мать, Нина Васильевна, стояла в дверях комнаты, сжимая в руках распечатки каких-то документов.
— Мам, я опаздываю на поезд.
— Десять минут! Ты хотя бы посмотри условия. Двадцать процентов годовых — это же отличная ставка!
Татьяна выдохнула и выпрямилась.
— Мы уже это обсуждали. Я не хочу вкладывать деньги в непонятные компании.
— Непонятные? — голос Нины Васильевны стал резче. — Олег Петрович работает в этой сфере двадцать лет! Он же наш сосед, ты его с детства знаешь.
— Соседство — не гарантия надёжности.
— Танечка, ну неужели ты не понимаешь? Деньги должны работать, а не лежать мёртвым грузом! Я же тебя всю жизнь этому учила.
Татьяна застегнула сумку. Три года она копила на первый взнос за квартиру. Три года отказывала себе в путешествиях, новой одежде, походах в кафе. Считала каждую тысячу. И теперь, когда сумма наконец достигла нужной отметки, мать в очередной раз пыталась навязать своё видение.
— Учила экономить, а не рисковать, — спокойно ответила Татьяна.
— Какой риск? Олег Петрович...
— Мам, хватит. Я приняла решение.
Нина Васильевна сжала губы. В её глазах мелькнуло что-то обиженное, почти детское.
— Ну и упрямая же ты. В отца пошла.
Это была старая песня. Отец Татьяны ушёл из семьи, когда девочке было восемь, и с тех пор любое несогласие с материнским мнением объявлялось "папиным упрямством".
— Возможно, — Татьяна подхватила сумку. — Мне правда пора.
Разговор тот не привёл ни к чему. Но Нина Васильевна не умела отступать. Она была из тех людей, кто искренне верил, что знает лучше всех, как надо жить. Особенно если речь шла о дочери.
Следующие две недели Татьяна получала от матери по три-четыре сообщения в день. Ссылки на статьи о важности инвестирования. Рассказы о том, как соседка Валентина вложила деньги и теперь живёт припеваючи. Даже номер телефона Олега Петровича прислала — "хотя бы проконсультируйся".
— Послушай, доча, — начала Нина Васильевна в очередной телефонный разговор, — я ведь не зря тебя предостерегаю. Помнишь, как ты в одиннадцатом классе хотела поступать на журфак? А я настояла на экономическом?
— И что?
— Зарплата у тебя сейчас нормальная, стабильность. А журналисты небось копейки получают.
Татьяна потёрла переносицу. Мать умела находить больные точки.
— Мам, может, хватит?
— Я просто хочу для тебя лучшего.
"Лучшего по твоим меркам", — подумала Татьяна, но вслух не произнесла.
Однако через месяц что-то сломалось. Может, просто устала спорить. Может, материнский напор взял своё. А может, в глубине души действительно засомневалась — вдруг мать права, и нужно попробовать?
— Хорошо, — сказала она в трубку. — Давай твоего Олега Петровича.
Нина Васильевна ликовала так, словно выиграла войну.
Встреча произошла через три дня. Олег Петрович оказался приятным мужчиной лет пятидесяти пяти, в аккуратном костюме. Говорил убедительно, показывал графики роста, называл цифры. Всё выглядело разумно. Компания работала с недвижимостью, вкладывала средства в строительство, выплачивала дивиденды.
— Минимальный срок — полгода, — объяснял Олег Петрович. — Можете забрать деньги в любой момент, но лучше подождать хотя бы год. Процент выше.
Нина Васильевна сидела рядом с дочерью, сияя, как счастливая наседка.
Татьяна подписала договор. Девятьсот тысяч рублей — почти все её накопления. Оставила себе только небольшой запас на чёрный день.
Первые три месяца действительно приходили выплаты. Небольшие, но стабильные. Нина Васильевна каждый раз торжествующе напоминала:
— Ну как, довольна?
И Татьяна кивала, стараясь не думать о том, что квартира с каждым месяцем дорожает.
На четвёртый месяц выплата задержалась. Олег Петрович объяснил это техническими проблемами. На пятый выплата не пришла вообще. А на шестой телефон соседа уже не отвечал.
Татьяна сидела на кухне, уставившись в экран ноутбука. Поисковик выдавал статьи о мошеннической схеме, о десятках обманутых вкладчиков, о том, что компания Олега Петровича никогда не была официально зарегистрирована.
Руки дрожали. В висках стучало. Девятьсот тысяч. Три года жизни. Её квартира.
Звонок матери.
— Тань, ты видела новости?
— Видела.
— Это какое-то недоразумение. Я уверена, Олег Петрович всё объяснит.
Татьяна молчала.
— Может, стоит обратиться к нему напрямую? Я попробую дозвониться.
— Мам, не надо.
— Но ведь он же не мог...
— Мам!
Тишина.
— Я виновата, да? — голос Нины Васильевны звучал глухо. — Ты хочешь услышать, что я виновата?
Татьяна закрыла глаза.
— Я хочу услышать, что тебе жаль.
— Мне жаль! Конечно, мне жаль! Но я же не специально, я хотела помочь!
— Я знаю.
— Тогда почему ты так со мной разговариваешь?
Вот оно. Разговор пошёл по знакомому кругу. Мать снова превращалась в жертву, а Татьяна — в неблагодарную дочь.
— Прости, мам. Я просто... мне нужно время.
— Сколько угодно, — обиженно бросила Нина Васильевна и отключилась.
Следующие недели были похожи на дурной сон. Татьяна написала заявление в полицию, наняла адвоката (за последние деньги), но тот сразу предупредил — шансы вернуть хоть что-то минимальны. Олег Петрович исчез, компания оказалась пустышкой, деньги растворились.
Нина Васильевна звонила редко. В разговорах была подчёркнуто сдержанной.
— Как дела?
— Нормально.
— Может, приедешь на выходных?
— Не знаю, мам. Работы много.
— Ну ладно.
И тишина. Неловкая, тяжёлая.
Татьяна понимала — мать не признает ошибку. Никогда. Потому что признать — значит разрушить тот образ всезнающей, правильной, заботливой матери, который Нина Васильевна строила годами. Легче обидеться, замкнуться, сделать вид, что это дочь сама во всём виновата.
Прошёл год. Татьяна съехала с квартиры, которую снимала, в более дешёвую. Начала копить заново, но теперь каждая отложенная тысяча давалась труднее — и физически, и морально. Мечта о собственном жилье отодвинулась на неопределённый срок.
Мать несколько раз пыталась заговорить о случившемся, но всякий раз обходила острые углы.
— Знаешь, я тут подумала... может, тебе стоит поискать подработку?
— Уже ищу, мам.
— Или съехаться с кем-нибудь, чтобы делить расходы?
— Я подумаю.
— Главное — не отчаивайся. Всё образуется.
Татьяна хотела крикнуть: "Из-за тебя всё случилось!" Но молчала. Какой смысл? Мать всё равно найдёт способ обернуть разговор так, чтобы выйти правой.
Однажды вечером, спустя полтора года после пропажи денег, Нина Васильевна приехала в гости. Привезла пирог, расспрашивала о работе, о здоровье. Вроде бы всё как обычно. Но в какой-то момент, когда они сидели за столом, мать вдруг замолчала и уставилась в чашку.
— Что-то случилось? — спросила Татьяна.
— Нет, просто... — Нина Васильевна подняла глаза. В них читалось что-то новое. Растерянность. — Валентина на днях рассказала про свою внучку. Девочка хотела учиться на художника, а родители настояли на медицине. Теперь она второй курс бросила, депрессия началась.
— И?
— И ничего, — мать отвела взгляд. — Просто... задумалась.
Татьяна ждала продолжения, но его не последовало. Нина Васильевна допила чай и заговорила о погоде.
Прямых извинений не было. Признания ошибки — тоже. Но с того вечера что-то изменилось. Мать перестала давать советы по любому поводу. Звонила реже. Спрашивала осторожнее, словно боясь сказать лишнее.
Татьяна не знала, что с этим делать. С одной стороны, чувствовала облегчение — давление наконец спало. С другой — странную пустоту. Будто между ними образовалась трещина, которую невозможно заделать. Мать не извинилась, но вела себя так, словно чувствовала вину. А Татьяна не требовала извинений, но держала дистанцию, потому что иначе просто не могла.
Они продолжали общаться. Встречались по праздникам. Разговаривали о погоде, еде, соседях. Но прежней близости больше не было. И обе понимали — не будет.
Деньги Татьяна так и не вернула. Квартиру купила только через пять лет, маленькую однушку на окраине. Нина Васильевна пришла на новоселье, принесла цветы, сказала:
— Молодец, доча. Сама справилась.
Татьяна улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Сама, — тихо повторила она.
И больше они об этом не говорили.