Глава первая
Пролог
Пыльная темно-синяя «Нива» остановилась у околицы, где подле одинокой березы заканчивалась разъезженная колея. Из окна машины подернутого испариной, выглянул молодой человек; рядом, уставшая от долгого пути, сидела его жена. В этой глуши молодая пара искала тишины, надеясь скрыться от городского шума.
На вросшей в землю скамье, подставив лицо жаркому солнцу, сидела дряхлая беззубая старуха.
— Бабушка! — окликнул её водитель. — Не подскажете, как проехать к Лементьевке? Далеко еще?
Старуха прожевала слова, глядя на пришельцев мутными, безучастными глазами:
— Не знаю, милок… Врать не стану: чего не знаю, того не знаю.
В этот момент из-за угла избы вышла вторая женщина — годами чуть моложе, крепкая и суровая. Опершись на палку, она смерила бабушку язвительным взглядом:
— Ну как же не знаешь? Тебе твой муженёк напрочь память отшиб?
Она наклонившись, вкрадчиво объясняла своей собеседнице:
— Лементьев ту деревню основал. Человек он был видный, из народа вышел, а достоинство имел благородное. В пятидесятых власти противились, не хотели селение в Лементьевку переименовывать, но сын его своего добился — в память об отце настоял.
Она обратив свое лицо к машине, громко дала четкую инструкцию:
— Ишо где-то час езды туда. По этой дороге и чуть правее. Там старый колодец увидите, значит заворот. — И тут же быстро подойдя к машине, добавила, понизив голос:
— А там ишо один дом был в стороне. В нем уже в наше время золото нашли. Говорят, туда до сих пор какие-то туристы ездют.
— А где этот дом точно, не подскажите? — спросил водитель.
— А там километров два от Лементьевки всего. После нее.
Молодой человек кивнул в знак благодарности и включил передачу. «Нива» рывком тронулась с места, оставив за собой плотное облако серой пыли. Они поехали дальше, даже не догадываясь, какая кровь и какая правда стоят за названием этой деревни.
Глава первая
ВОЗВРАЩЕНИЕ
В начале марта 1905 года в Касатоновку — глухую деревню, затерянную в дремучих сибирских лесах, — вернулись трое. Далекие сопки Маньчжурии, где еще недавно грохотала война с японцами, остались позади, но оставили на каждом свой след.
Двое вернулись живыми и целыми, но с лицами серыми и изможденными. Внутри них копилась глухая, потаенная обида. В сопках они поняли: большая шахматная игра царя и его свиты им, простым солдатам, непонятна и враждебна. Но свою злость они не выпячивали — она дремала до времени где-то под сердцем.
Третий вернулся калекой. Его звали Демьяном Зотовым. Правую ногу он оставил на войне, и теперь вместо нее под шинелью висела пустая культя. Демьян тяжело подпрыгивал на здоровой ноге, опираясь на костыли, которые по самую перекладину тонули в рыхлом мартовском снегу. В отличие от товарищей, Демьян ни о чем не задумывался — всё в его голове было проще, и государство его вполне устраивало.
Но всех троих объединяло одно: за год службы отечеству они пропустили главное событие в России. Они еще не знали о Кровавом воскресенье, взорвавшем Петербург в январе текущего года.
Второго солдата звали Григорием Устюжаниным. Третьим был Василий Костомаров — самый молодой, всего двадцати пяти лет от роду.
Все трое были в длинных шинелях и зимних папахах. За спиной — полупустые рюкзаки: сменные фуражки, куски затвердевшего черного хлеба да опасные бритвы.
Деревня встретила их детским криком и шумом повседневных забот. Бабы, сновавшие по хозяйству, приметили путников еще издали. Над первыми дворами Касатоновки, вдоль бесконечной заснеженной дороги, пронесся первый испуганный шепот:
— Вернулись!..
Под одинокую трель первого грача в той таёжной местности двое из шедших подойдя и отперев с трудом примерзшие к снегу деревянные покосившиеся ставни ворот, перекрестились и вошли в село. Первой из сельчан выбежала жена Григория и обняв его, повисла у него на шее, а он остановившись на миг, продолжал идти дальше.
— Ничего, живой. — ответил он сухо, с кашлем на ее восклицание его имени, коротко поцеловав жену, и не глядя в ее сторону.
Одноногий товарищ шел впереди всех. По краям дороги стояли две деревенские женщины с коромыслами, кланяясь им. Через мгновение из окна одного из домов высунув голову при виде его, проходящего, проговорили, выдувая белый пар.
— Никак Демьян.
— Здорово Петрович. — также выдавив из себя пар, поздоровался Демьян.
— Живы братушки. — с искренним радостным облегчением в голосе ответили из окна.
Затем он встретил на своем пути ещё несколько женщин преклонного возраста. И вот навстречу выбежала соседка, уже моложе, лет тридцати.
— Батюшки, никак ты, Демьян, живой! Радость-то какая! — воскликнула она.
— Тебе в радость, а мне не дюже. — ответил ей Демьян.
— Живой же. Главное — живой.
— Да, живой. Но калека. — Демьян тут же перекрестился: — Прости меня, Господи. Не жить мне боле, как прежде.
— Вот что ты речёшь?! — недоуменно проговорила соседка.
Тут подошёл ее муж и тоже поприветствовал солдата. Демьян, не глядя в его сторону, поздоровался, остановился у своего дома.
— Демьян! Ты хоть сына-то признай! — прокричала соседка, указывая на мальчонку в пальтишке и зимней шапке.
Среди остальных ребят в такой же зимней одежде ему было лет десять от роду. С ним рядом играли сверстники: мальчики и девочки.
— Степка, иди сюда! — позвала она его и подвела к Демьяну. — Смотри, это батя твой.
Мальчик с интересом смотрел на отца.
— Вырос, значит, — проговорил Демьян и прижал его к себе. — Ступай домой, Степан, не мерзни. И скажи матке, пусть героя встречает.
— Тяжко теперь будет Демьяну без ноги-то, — задумчиво изрёк Григорий, который стоял здесь же вместе со своей женой и другими жителями села. Он закурил махорку.
— И до войны перебивался с хлеба на воду, а теперь и подавно, — проговорил муж той соседки.
— Савелий! Григорий! Василий! Заходите, как свечереет. Гулять будем. Всех угощаю, деньжата есть! — позвал мужиков Демьян.
Василий к нему в тот вечер не пошел. Он жил с матерью, ещё не старой — она дождалась-таки сына, и он остался при ней.
Григорий Устюжанин под хмельком рассказывал гостям о японцах. Рядом сидели деревенские дети, внимательно слушая его.
— Ростом они с нашего Сеньку. Но вояки шибко смелые, язви их, — говорил он Савелию. — Всыпали они нам знатно...
Он встал и ударил кулаком о дубовый стол:— Но и мы им тоже!
— Дядя Григорий, а шашки были у этих японцев? — спросил черноволосый мальчишка Сенька, подавшись вперед.
Григорий медленно опустился на лавку и тяжело выдохнул:
— Нет, шашек у них нету. Ружья да ножи. А ножами кидаются лихо, язви их в корень. Один такой меня прямо у сердца зацепил. Чуть в плен из-за этого не угодил... И табака у них своего нету. А то бы привез вам трофейного.
Демьян, сидевший во главе стола, печально огладил рукой грубый протез, заменявший ему ногу. Жена сидела рядом и ласково, с тихой болью прижимала его ладонь к своему плечу.
— Тебе-то, Гриша, подфартило, — негромко проговорил хозяин. — А я уже ни на что не гожусь на этом свете. Отработал своё.
В этот момент дверь скрипнула и в избу вошел паренек лет пятнадцати.
— Здрасьте, дядя Демьян! — негромко поприветствовал он.
Увидев его, сосед Савелий сразу вскинулся, и лицо его налилось дурной кровью:
— Ах, явился, паршивец?! Опять с цыганами связался? Я тебе покажу, как чужих коней уводить! Я тебя к брату в Томск отправлю, пусть он тебя там жизни поучит!
Отец этого парня, Савелий Федотович, муж той самой соседки, был возмущен до предела из-за проступка сына. Несколько дней назад, ранним туманным утром, старший Андрей увел молодого жеребца цыганам за деньги. Украл не из табуна, а прямо из сарая у вдовы кузнеца Емельяна Почитайлова, который помер всего месяц назад.
Андрей перегнал жеребца по льду через местную речку Гремучую. Стоял густой туман, но его все же заметил один мужичок, Евсей, который каждое утро ходил удить рыбу. Сухопарый, низкорослый, лет за сорок — Евсей хорошо разглядел вора: по росту и походке определил.
Все эти три дня Андрей боялся показываться дома. Мужичок Евсей непременно доложил о нем родителям. Савелий и раньше подозревал, что сын промышляет конокрадством в других деревнях и теперь намерен был всю душу из него вытрясти, чтобы выяснить это наверняка.
Поэтому вечером того дня, когда вернулись с войны Григорий, Демьян и Василий, Андрей решил не идти домой, а податься к Демьяну. Он помышлял посидеть у него, расспросить о войне, а затем украдкой отлежаться на сеновале. Возвращаться домой он по-прежнему не хотел.
И вот, придя в дом Демьяна, он застал там отца, и был таким образом пойман. Но Андрей, вырвавшись из цепких рук Савелия, убежал. Домой он по-прежнему возвращаться не собирался.
Неделю спустя, прокутив часть солдатских денег, а часть отложив в комод на черный день, Демьян пошел к барину устраиваться на службу. Надел зимний тулуп и ушанку. Под тулупом был летний солдатский китель.
Барина звали Лементьевым Федором Лукичом. Демьян тяжело поднялся по высокой лестнице на своей деревянной ноге, снял ушанку, перекрестился и вошел в барский дом. Федор Лукич в это время сидел за накрытым столом к завтраку и нюхал табак.
Увидев на груди Демьяна медаль, он проговорил:
— О! Кавалер к нам явился. Ну давай, садись за стол. Рассказывай. Может, почаевничаешь с нами?
— За чай, конечно, благодарствую, не я не за этим к вам пожаловал, — ответил Демьян.
— Зачем же? — спросил Лементьев.
— Насчёт службы я, Федор Лукич!
— Какой же ты работник теперь без ноги? — с сомнением спросил барин.
— Оно так, Федор Лукич. Работать мне не можно, а служить — запросто смогу.
— Во как.
Лементьев встал и начал медленно обходить гостя. Демьян ловко поворачивался вслед, стараясь все время оставаться лицом к хозяину.
— Ну что ж...
Лементьев завел ручку патефона. Из трубы полился женский голос, запевший старинный романс под аккомпанемент рояля.
— Хорошо, Демьян. Раз ты у нас кавалер, слегка, мягко говоря, истративший силы, дам тебе службу несложную. Но почетную. Будешь на заимке коней сторожить да кормить их. Там как раз человека не хватает. Время сейчас лихоманское, за конями нужен глаз да глаз.
— На заимке, стало быть? Но вы меня, Федор Лукич, еще совсем не знаете. Я могу и намного большую службу вам приносить.
— Что это значит? — спросил Лементьев, подойдя к нему вплотную.
— Выгода ваша в том, что вы поставите меня главным смотрителем над всем вашим хозяйством. Окромя торговли, конечно.
— Ты чего это удумал? Я в толк что-то не возьму.
— Богатство ваше, Федор Лукич, самое что ни на есть обширное во всей нашей округе. А такое богатство цепной пес должен стеречь. А где он у вас? Нету. Лучше меня вам никак не найти.
Лементьев отошел обратно к столу, скрипя дорогими сапожками, и спросил, не оборачиваясь:
— Ну, а воровать сильно будешь?
Демьян подошел к нему, выставляя вперед свой деревянный протез. Он улыбнулся и ответил честно, по-солдатски:
— Не без этого, коль говорить без утайки. Да только на рупь сворую, а на тыщи прибыли принесу. Я ведь в молодости складом одним продуктовым заведовал, у барина Михеева, когда еще в Новониколаевске жил.
Демьян опустился на культю, обхватив руками плечи хозяина, и произнес умоляющим, натужным голосом:
— Федор Лукич, бери меня, не пожалеешь! Век буду преданным тебе.
— Вот ты какой оказывается, кавалер? А кто на всю деревню давеча орал, что ни к чему на свете не годный? Ладно, Демьян, приходи завтра. Я пока подумаю на твой счет...
А между тем из Новониколаевска в Касатоновку прибыла жандармская полиция. Объявили местной власти в лице того же Федора Лукича Лементьева, что неделю назад из соседнего села Горловка угнали целых двадцать лошадей, и след ведет прямиком в Касатоновку.
Допросили и Евсея. Но рыбак свидетельствовал лишь об одном жеребце, угнанном из самой Касатоновки. Мол, лица вора в тумане не разглядел и точно не знает, кто это был. Так попросил его говорить Савелий Федотович, отец Андрея, на случай, если полиция начнет вынюхивать про вдовьего коня. Андрей же, скрываясь, расспрашивал соседского мальчишку по имени Яша, узнававшего обо всём первым:
— Почем жандармы заявились, не знаешь?
— Конокрадов ловить будут.
— Вот донесу самому Федору Лукичу, что ты цыганам красть лошадей пособляешь, тогда поглядим, — проговорил ему младший брат, Сенька. Он был на четыре года младше Андрея. Всего в семье Капустиных было двое братьев.
При этих словах Сеньки Андрей накинулся на него и стал мутузить. Тот стал отвечать. На уличный шум прибежала их мать, Аксинья. Она примчалась еще раньше от пруда на другом конце деревни — её позвала одна девочка, которая видела, как Сенька заставлял соседского мальчишку лет шести есть снег.
Чуть позже там появился и Андрей. Он отогнал Сеньку от маленького бедолаги и стал допрашивать всезнающего Яшку. Затем Сенька стал дразнить брата своими угрозами. И вот прибежала испуганная мать. Она разняла братьев и строго проговорила Андрею:
— Иди домой живо!
Но Андрей и на этот раз домой не пришел. К вечеру того же дня он вновь свел коней цыганам. На сей раз лошадей угнали из деревни Авдеевка, за которой в лесах простирались топи, но цыгане из местного табора знали тайную тропу, по которой можно было провести табун. Это были те же люди, что принимали у него ворованных коней и прежде.
Прошло ровно два месяца. На дворе стоял прохладный сибирский май 1905 года. Утром Демьян Зотов, уже прочно освоившийся в роли барского смотрителя, приготовил трех вороных коней-трехлеток, один к одному. Их вывели из конюшни, чтобы везти мешки с мукой на железнодорожную станцию «Узловая». Барин Лементьев придирчиво осматривал рысаков. Он был большим знатоком и страстным любителем лошадей, и в его взгляде читалось удовлетворение работой Демьяна.
В это время Демьян приметил Григория Устюжанина. Тот сидел на лавке во дворе, ожидая случая поговорить с хозяином. Поняв, по какой надобности пришел фронтовой товарищ, Демьян сам подошел к нему. Григорий тяжело поднялся с места.
— Иди, иди с Богом, Гриша, — нахмурившись, проговорил Демьян. — Не дам я тебе работы.
— Как же это? — опешил Григорий.
— Да ведь на Пасху-то помнишь? Не послушался ты меня. Надо было землю боронить вовремя, а ты всё тянул. В итоге она вся иссохла. Не по-божески ты поступил, Григорий. С таким подходом мы все по миру пойдем.
В середине апреля Григорий, нанятый Демьяном, должен был начать вспашку выделенного участка общинной земли. За неделю предстояло поднять десятину под экспериментальный посев кормовой кукурузы — такая вот блажь появилась у барина, решившего кормить скот по-новому.
Работу следовало начать непременно в день светлой Христовой Пасхи или, в крайнем случае, парой дней позже. Но Григорий затянул дело до самого мая. В итоге земля подсохла и встала колом. Свой отказ Устюжанин объяснял просто: в своем огороде он всегда поднимал почву только в середине мая. Мол, могут ударить заморозки, и в стылой земле всё посеянное пропадет. Лементьев, узнав о самоуправстве работника, приказал Демьяну гнать его в шею.
— Я ж вам напротив, хорошее дело сделал! — не унимался Григорий, когда Демьян преградил ему путь. — Ведь ты здесь родился, Демьян! Мороз, когда его не чаешь, даже летом может нагрянуть. И господин твой, Федор Лукич, должен это понимать. В апреле земля и без морозов ледяная, рано с ней дело иметь. Тем более — кукурузу сеять в наших краях!
— Ах, ты учить вздумал барина?! — со злостью прокричал Демьян, выставляя свой костыль. — А ну пошел вон, кому сказано!
Однако после этого разговора Демьян, при всей своей сволочности, не на шутку призадумался. Слова Григория, рожденные крестьянским опытом, посеяли в нем сомнение. Вечером он передал весь разговор барину. Лементьев, человек расчетливый, три дня обдумывал доводы солдата и в итоге решил вернуть Григория.
— Пущай еще поработает, — изрек свой вердикт Федор Лукич. — Посмотрим в дальнейшем на его работу в общине. А пока пущай на лето идет в пастухи.
Андрей все же попался. Его изловили спустя три месяца, когда цыганские тропы и туманные рассветы перестали быть надежным укрытием. Со связанными руками, под надзором стражи, его везли на телеге до Узловой. Там, в холодном станционном карцере, он дожидался поезда, глядя сквозь решетку на паровозные дымы. Затем был Николаевск — позорное шествие под конвоем через весь город, от вокзала до ворот исправительного приюта, где ему предстояло провести один год и два месяца.
Прошло пять лет. Деревенские дети подрастали, вытягивались, меняли голоса, но всё это происходило на фоне всё тех же неизменных взрослых лиц. Слишком мало миновало лет, чтобы время успело сделать героев прошлого невидимыми или окончательно поглотить их в своем движении. В Касатоновке по-прежнему властвовал Федор Лукич Лементьев; всё так же находили в себе силы работать и пьянствовать его батраки; так же скрипели половицами в своих избах престарелые женщины. Время в Сибири коварно. Оно словно застывает, давая иллюзию замедления тем, кто полон здоровья и еще не перешагнул порог старости. Но это лишь иллюзия. Кого-то время уже успело надломить за эти пять лет, кто-то стал менее приметным, тихим, а пройдут еще пять — и случится неминуемый сдвиг: те, кто сегодня кажется вечными, уйдут в память села, в зыбкую память живых. Таков вечный закон.
Но пока время, можно сказать, стояло на месте для тех героев, о которых говорилось раньше. Всё те же герои на виду, никто не покинул родных мест, и невооруженным глазом не видно, кто из старого поколения уже готовится выпасть из общего круга. Дети Касатоновки еще не понимали, что их детство уходит внезапно, почти врасплох. Они стремились вперед, в загадочное будущее, томясь от долгого ожидания перемен, не зная, что это будущее обрушится на них быстрее, чем они успеют повзрослеть.
Взрослые же, напротив, жили с острым чувством необратимости каждого мгновения. Им хотелось, чтобы стрелки часов замерли, чтобы привычный мир с барином, заимками и Гремучей стоял неколебимо. И только старики в своей мудрости и вере спокойно принимали каждый новый день, мерно шагая навстречу неизбежному финалу.
Так закончилось первое пятилетие века в Касатоновке. Андрей Капустин отбывал свой срок в Николаевске, Демьян Зотов обживался в роли «цепного пса» барина, а Григорий Устюжанин пас общинный скот, вглядываясь в горизонт, за которым таилось неизбежное. Все они жили под одним сибирским небом, не ведая, что в 1910 году на станцию Узловая сойдет человек, чье имя вскоре узнает всё село — «народник» Арсений Юдин.
Время в Касатоновке замерло, но это была лишь иллюзия перед великим сдвигом.
Конец первой главы.