Коля снова был не один. Это осознание накрыло его ледяной волной, когда за спиной, в кромешной темноте бального зала, чётко и ясно скрипнула половица. Не тихим скрипом стареющего дерева, а громким, влажным, будто на неё наступили.
Он замер, прижавшись спиной к холодной, облупленной стене особняка Забродиных. В руке тяжело лежала профессиональная камера, в другой — мощный фонарь, луч которого дрожал, выхватывая из мрака клубы пыли, свисающие с потолка лохмотья некогда алых обоев да осколки разбитой люстры.
Он вел блог «Тени городов» о заброшенных местах. Его принцип был прост: только ночные вылазки, только соло, только максимальная аутентичность. Но эта аутентичность сейчас грозила свести его с ума.
Особняк был мрачной легендой на окраине города. Три этажа эклектичной архитектуры, с башенками и заколоченными окнами, похожими на слепые глазницы.
Местные обходили его стороной, шепотом вспоминая о пожаре 70-х годов, о пропавшей семье последнего хозяина, инженера Забродина.
Коля изучил все архивы. Погибли все: сам хозяин, его жена и двое детей. Причина пожара так и не была установлена. Идеальный контент.
Он вошел на закате, найдя лаз в подвале через треснувший фундамент. Первые два часа были обычными: камера фиксировала разруху, голос за кадром тихо комментировал историю.
Интерьер сохранился странно: где-то был полный хаос, а где-то, как в этой гостиной, стояла нетронутая мебель под саванами из паутины, будто хозяева просто вышли.
Именно здесь его впервые посетило чувство глухой, животной тревоги. Воздух был не просто спёртым, а густым, сладковато-приторным, с ноткой гари, которая не выветрилась за полвека. Он списал это на впечатлительность.
Но теперь, на втором этаже, сомнений не оставалось. Шаги были слишком явными. Медленными, тягучими. Они раздавались не за стеной, а прямо в коридоре, в который упирался луч его фонаря.
Коля выключил камеру. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. «Это крысы. Или ветер раскачивает что-то. Или балка просела», — яростно внушал он себе, но внутренний голос, холодный и безжалостный, шептал обратное.
Никакая балка не могла стучать с таким мерным, почти ритуальным интервалом. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Шаг.
Он глубоко вдохнул, запах гари стал резче. «Ладно, — подумал он с внезапной дерзостью отчаяния. — Раз я здесь для контента, то и контент будет самым жутким в истории блога. Сними это». Он включил камеру, нацелил фонарь в темноту и шагнул вперёд.
Коридор был длинным, с множеством дверей. Шаги мгновенно прекратились.
В тишине было слышно, как где-то падает капля воды. Коля медленно шёл, направляя луч в каждый дверной проём. Пусто. Пусто. Пусто...
В последней комнате, похожей на детскую, луч скользнул по полу. И там, на толстом слое пыли, он увидел их. Свежие, влажные отпечатки босых ног. Небольшие, детские. Они вели от разбитого окна в глубину комнаты, к старой кукле, сидевшей в кресле, и обрывались прямо перед ней.
Колину спину пронзила тысяча иголок. Он отшатнулся, задев плечом косяк.
В этот момент из-за его спины, прямо из стены коридора, донёсся тихий, прерывистый шёпот. Не слова, а просто звук — похожий на плач, смешанный с шипением тлеющих углей.
Разум Коли натянулся как струна и лопнул. Он побежал. Не думая о маршруте, не думая о съёмке, с одной мыслью — наружу.
Фонарь выхватывал мелькающие стены, двери, лестницу. За его спиной шёпот перерос в ясный, злой детский смех, который раздавался сразу отовсюду: сверху, снизу, из стен.
А потом снова застучали шаги. Теперь они были быстрыми, топочущими, словно за ним гнались несколько пар ног.
Он сбился с пути. Вместо спуска на первый этаж выбежал на другую лестницу, ведущую наверх, в чердачное помещение. Дверь внизу, с которой он пришёл, с оглушительным треском захлопнулась сама собой. Бежать было некуда, кроме как наверх.
Он влетел в просторное помещение чердака. Здесь пахло не просто гарью, а жареным мясом и волосами, запах был физически невыносим. И было жарко, душно, как в топке.
В центре, в свете фонаря, стояла одинокая, обгоревшая детская кроватка.
Из темноты за кроваткой вышел силуэт. Даже нет... не вышел. Он как бы сложился из самих теней, приобрёл плотность. Это была девочка лет семи-восьми в обгоревшем, слипшемся платьице. Её лицо было скрыто тенями, но Коля чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд.
— Играть… — прошипел голос, сухой как пепел. — Со мной… играть будешь?
Коля отступал, пока не упёрся спиной в стену. Рука сама потянулась к карману за складным ножом — жалкой защитой от этого. Девочка сделала шаг вперёд, и при свете фонаря он увидел страшные подробности: обугленную кожу, пустые глазницы, в которых тлел крошечный, зловещий огонёк.
— Все… всегда одна… — шёпот стал громче, полным детской обиды и древней ненависти. — Папа… мама… Леша… все ушли. Не хотят играть.
Она протянула руку, и Коля почувствовал, как воздух вокруг него начал нагреваться, натягиваться, словно он попал в духовку. Мысли смешались. Пожар. Семья. «Все погибли».
Но в архивах не было главного. А что, если не все? Что, если один ребёнок, самая младшая, осталась здесь, в этом аду, навсегда? Не физически, а чем-то иным, впитавшим в себя боль, страх и ярость огня?
Инстинкт самосохранения, пересиливший парализующий ужас, кричал ему:
«ОНА ОДНА! Ей страшно и одиноко!»
Это было безумием, но другого выбора не было.
— Я… я поиграю, — сдавленно выдавил он, голос сорвался на фальцет. — Во что?
Тление в глазницах вспыхнуло ярче. Жар немного спал.
— В прятки, — сказала девочка просто. — Ты спрячешься. А я найду. Как тогда все.
«Как тогда все».
Значит, она играла. Во время пожара. И они, родители, брат, искали её в этом особняке, бегая по запертым, заполняющимся дымом комнатам…
— Но если найду, — голос стал ледяным, — ты останешься здесь. Навсегда. Со мной.
Коля кивнул, не в силах вымолвить слово. Он ждал, что она закроет глаза, но она просто стояла, смотря на него.
Он рванул в сторону, к дальнему углу чердака, где виднелась груда старых ящиков. Спрятаться здесь было невозможно. Это была ловушка.
Отчаяние заставило его ударить кулаком по стене. И одна доска поддалась, открыв узкую, чёрную щель — лаз в какую-то скрытую кладовку или межстенное пространство.
Не раздумывая, он втиснулся внутрь. Было тесно, пыльно и невыносимо жарко. Он прикрыл за собой доску, оставив щель для обзора.
Через несколько секунд он увидел её. Она не шла, а просто появлялась в разных точках чердака, осматриваясь с неестественным, механическим поворотом головы.
— Я иду… — певуче сказала она. — Вижу-у-у…
Коля затаил дыхание. Сердцебиение заглушало все. Он смотрел сквозь щель, и его взгляд упал на противоположную стену. Там, в свете своего же фонаря, который он выронил при бегстве и который лежал на полу лучом вверх, он увидел другое.
Не обои, а кирпичную кладку. И на ней — царапины. Глубокие, яростные, идущие сверху вниз. И не только царапины. Полусгнившую ленту от детского платья. Крошечную, обгоревшую кость.
Правда обрушилась на него с такой силой, что он едва не закричал. Её не искали. Её ЗАПЕРЛИ!
Здесь, в этой крошечной, душной камере в стене. Наверное, в наказание. А потом начался пожар, и все забыли о шалости младшей дочери. Или не успели. Она сгорела заживо, одна, в темноте, царапая в предсмертной агонии стены.
Жалость, острая и всепоглощающая, на миг пересилила ужас. Она не монстр. Она — жертва. Вечная, одинокая, не знающая покоя жертва.
— Нашла! — радостно, по-детски воскликнула девочка прямо за его спиной.
Он обернулся. Она была прямо в этой камере с ним, заполняя собой всё пространство. Тлеющие глазницы были в сантиметрах от его лица. Жар спалил ресницы.
— Ты мой, — прошептала она, касаясь обугленной рукой его щеки.
Прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.
И в этот момент Коля, уже почти смирившийся, вспомнил. Он вытащил из нагрудного кармана не нож, а маленькую диктофонную петличку, которую не выключил с начала вылазки. Красный огонёк всё ещё горел. Он сорвал её и, глядя в тлеющие глазницы, сказал с непонятной даже ему самому нежностью:
— Нет, маленькая. Не я твой. А ты — не одна. Смотри. Тебя слушают.
Он нажал кнопку воспроизведения последней записи. Из микрофона тихо, но чётко полился его собственный голос, который он вел для блога: «…семья Забродиных. Отец, мать, сын Алексей и младшая дочь… как её звали… Машенька? Марина?..»
В записи он продолжал говорить, перечисляя сухие факты. Но девочка-призрак замерла. Она слушала. Тление в глазницах мигнуло, замедлилось.
— Машенька… — она произнесла это слово так, будто впервые слышала его за долгие десятилетия. — Меня… звали…
И тогда Коля понял. Её сила, её ярость — всё это коренилось в забвении. Даже её имя стерлось из истории, растворившись в ярлыке «погибшие». Он, своим блогом, своей попыткой рассказать историю этого места, случайно дал ей то, чего ей не хватало больше всего — память, свидетельство её существования.
— Машенька Забродина, — чётко сказал Коля, глядя на неё. — Ты была. Тебя звали Машенька.
По её обугленному лицу, сквозь копоть и ужас, словно просочилась тень недоумения, а потом — бесконечной, бездонной печали. Сильный жар стал спадать. Форма начала терять плотность, расплываясь, как дым.
— Я… была… — её голос стал тише, чище, почти детским. — Мне… страшно. Темно. Горит…
— Всё кончилось, — сказал Коля, и сам поверил в это. — Огонь давно потух. Ты можешь идти.
Она посмотрела на него в последний раз. В тлеющих угольках на миг мелькнул не огонь, а что-то вроде признательности. Потом её фигура дрогнула и рассыпалась миллиардом искр, которые тут же погасли в неподвижном воздухе.
Одновременно с этим исчез невыносимый запах гари. На чердаке стало просто пыльно, холодно и пусто.
Коля не помнил, как выбрался из особняка. Он сидел на холодной земле у треснувшего фундамента, вслушиваясь в утреннее пение птиц, которого не слышно было внутри никогда. В руке он сжимал диктофон.
Материал был бесценен. Абсолютно уникальный контент: реальные сверхъестественные записи, история, которая взорвёт интернет. Он смотрел на особняк, уже не мрачный, а просто старый и грустный.
Через месяц на его канале «Тени городов» вышел новый ролик. Он был смонтирован красиво, атмосферно, с архивными фото семьи Забродиных. В конце, под тихую, печальную музыку, шли титры с именами и датами жизни всех четверых.
Особняк снесли через два месяца по решению администрации — слишком аварийный. На его месте разбили сквер. Иногда Коля приходит туда, садится на лавочку на том месте, где, как он вычисляет, была та самая стена. И включает на телефоне запись. Тихую, почти неразборчивую. Но если прислушаться, в шуме листвы можно уловить нечто иное. Не зловещий шёпот, а легкий, как ветерок, детский смех. Уже без боли. Просто смех. Он закрывает глаза и улыбается.
Он не выпускает новые видео так часто. Но когда выпускает, то начинает каждый ролик с одной и той же фразы: «Главное — не забывать. Пока мы помним, они не совсем ушли». А в кармане его куртки всегда лежит маленький диктофон с погасшим красным огоньком. На всякий случай. Чтобы запомнить. И чтобы дать другим шанс быть услышанными.
