Антонина Петровна сидела возле телевизор, что бубнил что-то об урожаях, но она почти не слышала – ждала звонка. Внучка Катя обещала позвонить после экзамена, и старушка вглядывалась в фотографию на комоде: смеющаяся девчонка в берете, синие глаза, ямочки на щеках. Ей было двадцать три, училась на юрфаке, мечтала бороться с несправедливостью.
Ирония судьбы, о которой Антонина Петровна тогда еще не догадывалась.
Резкая, пронзительная трель стационарного телефона разрезала тишину. Аппарат цвета слоновой кости, вздрогнул на тумбочке.
– Алло? – голос у Антонины Петровны дрогнул, она всегда волновалась, когда ей звонили.
В трубке – шум, гул, будто кто-то говорит из глубокого колодца, а потом рыдания, сдавленные, искаженные, но знакомые.
– Бабуль… бабуля… это я…
– Катюша? Родная, что случилось? Где ты? Что с тобой? – Антонина Петровна вцепилась в трубку так, что костяшки пальцев побелели.
– Я… я нечаянно… – голос срывался на визг, слова лились путано, захлебываясь. – Перебегала дорогу… не там… ну, где знак… а тут машина… Я не видела, она не видела… Она беременная была… за рулем… и я бегу… она вильнула и врезалась в столб… Ой, бабуля, там кровь… у нее… выкидыш… они говорят, что я виновата…
– Господи Иисусе! – Антонина Петровна опустилась на краешек стула, сердце заколотилось, заныло под левой лопаткой. – Ты где сейчас? Ты пострадала? Говори!
– Меня… меня еще не забрали…! – Катя рыдала навзрыд. – Сказали, что если не компенсируем моральный ущерб, меня под суд, а потом… потом в тюрьму… Там восемьсот тысяч нужно, срочно, сегодня же, пока дело не завели! У них свидетель есть… водитель… он все видел… Они согласны за деньги замять…
– Восемьсот? – Антонина Петровна ошеломленно повторила. У нее закружилась голова. Таких денег не было и в помине. Пенсия, крохи откладываемые на похороны, да пятнадцать тысяч, отложенные Кате на день рождения. – Катя, милая, да где ж я столько возьму…
– Бабуля, меня посадят! – голос перешел в истеричный шепот. – У тебя же есть на книжке? Сними всё, или у соседей займи! Они сказали, курьер приедет. Только наличными. Никаких переводов. Иначе всё, конец.
– Подожди, давай я позвоню Саше… – попыталась взять себя в руки Антонина Петровна.
Александр был ее сын, Катин отец.
– НЕЛЬЗЯ! – крик в трубке был таким отчаянным и диким, что старушка отвела трубку от уха. – Они сказали, все телефоны прослушиваются! Если кому скажешь, меня вообще… Бабуля, умоляю! Ну, не восемьсот, сколько есть! Скажи, сколько сможешь! Курьер сейчас приедет!
Разум, замутненный паникой и слепой любовью, сдался. Защитный механизм, который десятилетиями оберегал ее от бед, дал сбой, перегорел в один миг. Она слышала плач внучки, любимого ребенка. Ей было страшно. Этого было достаточно.
– Сто… сто тысяч, – выдавила Антонина Петровна. – Только сто могу. На похороны копила.
– Ладно, ладно, пусть сто! Курьер будет через час. Ты собери наличкой и положи в пакет. Никому ни слова. Я перезвоню с другого номера. Люблю тебя, прости…
Щелчок и длинный гудок.
Антонина Петровна сидела, держа в руках трубку, а потом бросилась к шкафу, к заветной шкатулке, спрятанной под стопкой белья. Пачка новеньких, хрустящих пятитысячных купюр, отложенная годами. Ровно сто. Руки тряслись, когда она засовывала их в простой пакет из «Магнита».
Ожидание было пыткой. Она металась по квартире, подходила к окну, всматривалась в пустынную под палящим солнцем улицу. Пыталась позвонить на мобильный Кате – абонент недоступен. На Сашин – тот был на переговорах, трубку не брал. Мысли путались, сердце колотилось, как птица в клетке. А что, если это не правда? Нет, Катя в беде, а она, старая дура, сомневается!
Ровно через час во двор въехал ржавая «Лада-семерка» цвета мокрого асфальта. Из нее вышел парень лет двадцати, не больше. Худой, в мешковатых серых спортивных штанах и черной футболке с черепом. Лицо пустое, с тусклыми глазами. Он что-то жевал, огляделся, потянулся к домофону.
Голос был сиплым, без эмоций:
– Я к Антонине Петровне, за посылкой.
Она нажала кнопку, отпирая подъезд. Ноги стали ватными. Стояла посреди прихожей, сжимая в руках злополучный пакет, когда раздался стук в дверь.
Открыла. Парень стоял, не заходя. Пахнуло потом и дешевым табаком.
– Я от Екатерины, – буркнул он, не глядя в глаза.
– Кто вы? – слабо попыталась сопротивляться Антонина Петровна.
– Курьер. Мне заказали забрать пакет.
Она протянула пакет. Он взял его, сунул подмышку, даже не заглянув внутрь, развернулся и засеменил к лестнице. Процедура заняла двадцать секунд.
Дверь закрылась, наступила гробовая тишина. И в этой тишине что-то щелкнуло в голове Антонины Петровны. Слишком чисто, слишком стерильно. Никаких подробностей. Никаких имен. «Курьер». Плач по телефону… но голос? Голос был странным, будто Катя говорила с зажатым носом. А как же характерная хрипотца, которая у нее появлялась, когда плакала? Не было ее...
Она бросилась к телефону, набрала матери подруги внучки.
– Люда, ради Бога, не в службу, а в дружбу, позвони Оле, узнай, не с Катей ли она.
Через пять минут звонок:
– Да они вместе. Катя еще на экзамене. А что случилось?
Мир рухнул. Антонина Петровна не помнила, как набрала номер сына. Как кричала в трубку, задыхаясь:
– Сашенька… ограбили… меня… сказали, Катя… обманули…
Саша примчался через три часа, сорвавшись с важных переговоров. Высокий, седеющий, с лицом, искаженным яростью он выслушал сбивчивый, слезный рассказ. Проклятия сыпались на опущенную голову матери, но не на нее саму, а на тех, кто это сделал.
– Мама, поехали в полицию, сейчас же.
Участковый, капитан с равнодушными глазами выслушивал монотонно, делая пометки в блокноте. Он кивал, вздыхал.
– Мошенники, классика. Работают тандемами: один звонит, плачет, второй – «курьер». Номер, с которого звонили, – левая сим-карта, купленная у барыг, уже выброшена. Машину, скорее всего, угнали. Курьер… – он тяжело вздохнул. – Если его даже найдем, что с него взять? Несовершеннолетний, скорее всего. Из неблагополучных. Скажет, что его наняли через интернет забрать документы, он не знал, что там деньги. И всё. Даже если совершеннолетний, та же песня. Нет состава. Он исполнитель, пешка. А те, кто стоит за ним, в тени. Деньги, увы, Антонина Петровна, скорее всего, пропали. Вернуть их шансов почти нет.
– Как нет? – взорвался Саша, ударив кулаком по столу. – Он взял сто тысяч у старушки! Ее похоронные деньги. И вы говорите – нет состава?!
– Александр Валерьевич, – голос участкового стал жестче, – состав преступления есть. Но чтобы доказать его именно в отношении курьера, нужно доказать его умысел. Что он знал, что участвует в хищении. А это почти нереально. Даже если найдем его, помурыжим сутки и придется выпускать. А вы потратите нервы, время. Дело в производство, конечно, возьмем, опишем, будем искать… Но надежды на возврат денег минимальны. Очень вас прошу, будьте реалистами.
Реализм оказался горькой пилюлей. Заявление написали. Приехала оперативная группа, сняли отпечатки с домофона. Одна, баба Клава с первого этажа, видела машину и какого-то гопника. Больше ничего.
Вечером, когда Саша уложил мать, накачав ее валерьянкой, и вышел покурить на балкон, позвонила Катя. Узнав о случившемся, девушка заплакала. Чувство вины, злость, ярость на неизвестных подонков и на собственную беспомощность смешались в один клубок. Она примчалась к бабушке, обнимала ее, плакала вместе с ней.
– Бабуль, прости, прости меня… Если бы я знала… Я бы…
– Ты ни при чем, золотце мое, – шептала Антонина Петровна, гладя ее волосы. – Ты жива, здорова. Это главное.
Но для Саши это не было главным. В нем кипела холодная ярость. Он не был простым служащим. Он прошел Афганистан и его мир был миром конкретных действий и не менее конкретных ответов. И слово «нереально» он ненавидел.
Он начал свою войну. Сперва – через связи. Старые друзья, оставшиеся в правоохранительных органах. Ответы были схожими: «Сань, брось. Ну, мелочь же. У них сотни таких дел. Курьер – мелкая рыбешка. Поймают – отсидит условно, максимум. Деньги давно у хозяев. Забудь».
Но он не мог забыть. Образ матери, бледной, потерянной, сидящей в опустевшей квартире и бессмысленно смотрящей в одну точку, преследовал его. Эти сто тысяч были не просто деньгами. Они для нее были чувством защищенности.
Он пошел другим путем. Нашел через того же участкового, но уже за бутылку хорошего коньяка, список подобных эпизодов в городе за последний год. Их было больше двадцати. Схема – один в один. Преимущественно пожилые люди, суммы от пятидесяти до пятисот тысяч. В трех случаях «курьеров» задерживали. Двое несовершеннолетние из детдомов, один – двадцатилетний Борис Лавров, с неоконченной школой и диагнозом «легкая умственная отсталость». Его отпустили за недоказанностью. Адрес Бориса был в материалах.
Саша поехал по этому адресу. Это был заброшенный район частного сектора, утопающий в грязи и запустении. Домик Бориса оказался развалюхой с грязными окнами. Пьяный сосед оказался разговорчивым:
– Борька? Да он дома редко бывает. Шныряет где-то. Деньги у него, как вода. Как появятся, сразу всех угощает, через два дня – снова голь перекатная. Потом к нему «шеф» приезжает.
– Какой шеф? – насторожился Саша.
– Да кто ж его знает. Мужик на черной иномарке. Борька к нему подбегает, потом ходит довольный.
Саша начал слежку. Нехитрая, на уровне дилетанта, но подогреваемая ненавистью. Он дежурил в машине неподалеку от того района. На пятый день он увидел: к дому подъехал черный «Фольксваген-Пассат». Из развалюхи выскочил тот самый парень, которого описывала мать – худой, в спортивках. Теперь он был в яркой розовой ветровке. Он что-то оживленно говорил водителю, получил из окна конверт, похлопал по крыше машины, и та уехала. Борис, довольный, направился в сторону ларька.
Саша вышел из машины и перегородил ему дорогу.
– Борис? Надо поговорить.
Парень испуганно вздрогнул, попытался отскочить, но Саша схватил его за локоть железной хваткой.
– Отвали! Я тебя не знаю!
– А Антонину Петровну знаешь? Со сто тысячами в пакете из «Магнита»?
Лицо Бориса стало абсолютно пустым, в глазах мелькнул животный страх.
– Я ничо не знаю. Отстань.
– Кто в черной машине? – Саша прижал его к забору. – Говори, а то полицию вызову.
– Вызывай! – вдруг завертелся Борис, и в его тупых глазах блеснула странная уверенность. – Если мусора приедут, я говорю, что не знал, что в пакете. Меня наняли за тысячу рублей забрать документы. И все! Меня уже ловили и отпустили!
Он вырвался и убежал, перепрыгивая через лужи.
Саша понял: участковый был прав. С этой «шестеркой» ничего не сделать. Нужен был «шеф». Тот, кто в черном «Пассате».
Он снова пошел к участковому, капитану Морозову. Рассказал все, что увидел. Морозов слушал, постукивая карандашом по зубам.
– Машина черная, «Пассат B7», – сказал наконец он. – Номер, естественно, не запомнили?
– Не успел. Но запомнил деталь – на правом крыле, у фары, вмятинка и содрана краска. Белый грунт видно.
Морозов задумался.
– Это уже что-то, но мало. Мы можем пробить по базам машины с таким повреждением, но это долго, и не факт. Они могли ее уже подремонтировать. А Борис его не сдаст. У них там круговая порука. Борис расходник.
Тем временем Антонина Петровна медленно таяла. Она перестала есть, почти не спала. Ее мучила не столько потеря денег, сколько чувство собственной глупости, доверчивости. Она прожила жизнь честно, тяжело, растила сына одна, работала на заводе, ни у кого не взяла ни копейки. И вот – обвели вокруг пальца, как последнюю дуру.
Однажды вечером Саша приехал к матери и она сказала, не поднимая глаз:
– Знаешь, он… этот мальчик… он когда взял пакет, даже не взглянул на меня. Как на пустое место. Как будто я не человек. Вот это самое страшное.
Этот безликий, равнодушный взгляд «курьера» стал для нее символом всего зла.
– Я найду его, мам, – сквозь зубы сказал Саша. – Обещаю.
– Не надо, сынок. Забудь. Не надо опускаться до их уровня. У нас с тобой своя жизнь. Ты, Катя… это важнее.
Но Саша уже не мог остановиться. Это стало делом принципа. Не ради ста тысяч. Ради того, чтобы вернуть матери ощущение, что справедливость существует, хотя бы в малой степени.
Он вернулся к дому Бориса. На сей раз не прятался. Подождал, когда тот выйдет, и пошел прямо за ним. Борис заметил его, засуетился, ускорил шаг, потом побежал. Потом юркнул в какой-то полуразрушенный гаражный кооператив. Саша следовал за парнем. В конце ряда гаражей Борис, озираясь, начал рыться в карманах, доставать ключ. Гараж был старый, ржавый, с облупленной зеленой дверью.
В этот момент из-за угла выехал черный «Пассат». Тот самый, с вмятиной. Он плавно подкатил и остановился в пяти метрах. Из машины вышел мужчина лет сорока пяти, аккуратно стриженный, в дорогих синих джинсах и светлой рубашке поло. Лицо умное, спокойное, даже интеллигентное. Он неторопливо подошел.
– Боря, что за шум? – голос был ровным, бархатным.
– Он… этот… пристает! – запинаясь, выпалил Борис, указывая пальцем на Сашу.
Мужчина повернулся к Саше. Взгляд был оценивающим, холодным.
– Чем могу помочь?
– Вы – его шеф? – прямо спросил Саша.
– Я – его знакомый. А вы кто?
– Сын той женщины, у которой ваш «знакомый» месяц назад забрал сто тысяч рублей под видом курьера. У старушки, моей матери.
Борис заерзал. Мужчина даже бровью не повел.
– Какие-то фантазии. Боря, иди в гараж.
– Стой! – шагнул вперед Саша. – Я вас запомнил и машину вашу. И вмятину. В полиции вас уже ищут.
На лице мужчины промелькнула легкая, едва уловимая тень раздражения.
– Угрожаете? Это некрасиво и неумно. Вы ничего не докажете. Борис мне просто иногда помогает с развозкой. Он не в себе, как видите, – он кивнул в сторону трясущегося от страха парня. – Суд признает его ограниченно вменяемым. Он не отвечает за свои поступки. А я тут при чем? Я добрый самаритянин, помогаю инвалиду. Советую вам заняться своей матерью, а не бродить по помойкам.
Сашина рука сжалась в кулак. Все внутри рвалось наружу, требовало мести. Но он видел – этот человек не боится. Он уверен в своей безнаказанности. Он выстроил систему, где Борис – расходный материал, а он сам – в тени.
– Как вы можете спать по ночам? – хрипло спросил Саша. – Отбирать последнее у стариков?
Мужчина улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую Саша когда-либо видел – полная искреннего недоумения.
– Я не отбираю, они сами отдают, добровольно. Если бы ваша мать была умнее, она бы не повелась. В мире выживает сильнейший. А слабость… за слабость надо наказывать. Это закон природы. Боря, закрой гараж, поехали.
Он развернулся и пошел к машине. Борис, бросив испуганный взгляд на Сашу, поплелся за ним.
Саша стоял и смотрел, как «Пассат» разворачивается и уезжает, поднимая облако пыли. Он проиграл на всех фронтах. Закон был бессилен. Угрозы – смешны. Сила? Он мог избить этого ухоженного подлеца, но что это даст? Судимость ему, а подлецу новый повод для насмешек.
Он вернулся домой опустошенным, рассказал все матери. Ожидал новых слез, отчаяния. Но Антонина Петровна слушала молча, а потом сказала странную вещь:
– Знаешь, сынок, а мне его почти жаль.
– Кого? Этого урода?
– И его тоже. Но в первую очередь – того мальчика. Борю. Он… он уже не человек. У них нет ни стыда, ни совести. А значит, нет и настоящей жизни. Мы с тобой можем злиться, плакать, бороться. Мы живые, а они – уже нет.
Эта простая, горькая мудрость не вернула деньги. Но она немного исцелила душу. Саша понял, что его личная война – это тупик. Он опускался до их уровня, пытаясь бить по правилам, которых для них не существовало.
Он пошел к Морозову в последний раз. Рассказал о встрече, о машине, привел дословно диалог.
– Запомнили номер? – оживился Морозов.
– Нет. Но имя, кажется, слышал. Борис его назвал, когда испугался. Дмитрием зовут.
Морозов задумчиво потер переносицу.
– Дмитрий… Пассат с вмятиной… Интеллигентный вид. Это уже кое-что. Знаешь, иногда такие мелкие детали и ломают всю их идиотскую схему. Они думают, что они неуязвимы, но начинают косячить на пустом месте. Оставь это мне и забудь. Займись матерью.
Прошло два месяца. Осень сменила изнуряющую жару. Антонина Петровна понемногу приходила в себя. С ней много занималась Катя, возила на дачу, заставила записаться в клуб садоводов. Деньги не вернулись, но острая боль притупилась.
Как-то раз Саше позвонил Морозов.
– Нашел твоего «шефа». Дмитрий Светлов. Был адвокатом, потом лишили лицензии за мошенничество. Сейчас числится учредителем пары контор-однодневок. Машина на него зарегистрирована. Вмятину, кстати, так и не заделал, – посмеялся Морозов без веселья. – Бориса задержали на другом деле. На этот раз у пожилого ветерана, который продал машину, чтобы отдать за внука-нарушителя. В пакете были не только деньги, но и доверенность, которую Борис, по инструкции, должен был заставить старика подписать. Он, как всегда, сказал, что не знал, что в пакете. Но на этот раз мы нашли у него в телефоне переписку с Дмитрием. С подробными инструкциями: «Забери пакет, проследи, чтобы подписал». И еще кое-что, не могу разглашать. Состав налицо. Организованная группа. Мошенничество в особо крупном. Бориса уже не отпустят и Светлову сейчас предъявляют обвинение. Есть шанс, что часть денег, если не все, удастся взыскать с него в рамках гражданского иска. Приезжайте с матерью, будем оформлять.
Саша слушал, и комок в горле мешал дышать. Он не чувствовал торжества.
– Спасибо, – хрипло сказал он. – Спасибо.
Когда он рассказал матери, она долго молчала, глядя в окно на желтеющие листья.
– Значит, все-таки не безнаказанно, – тихо произнесла она. – И мальчик тот… Боря… тоже ответит.
– Да, мам. Ответит.
– Жалко его, – повторила она свою мысль. – Совсем жалко. И того, Дмитрия… Их жизнь помойка. Наши сто тысяч… они даже не почувствуют их вкуса.
Суд состоялся через полгода. Дмитрий Светлов получил пять лет колонии строгого режима. Борис Лавров – три года условно с принудительным лечением. Светлову был предъявлен гражданский иск от нескольких потерпевших, в том числе от Антонины Петровны. Деньги возвращали медленно, по частям, с продажи его имущества. Первый транш – двадцать тысяч – Антонина Петровна получила в марте.
Она взяла эти деньги и купила на всю Катину группу в университете огромный торт. «В честь победы над несправедливостью», – сказала она.
История закончилась. Не победой в классическом смысле, а скорее, тяжелой, выстраданной ничьей. Зло было наказано, но не искоренено. Деньги частично вернулись, но рана в душе Антонины Петровны осталась. Однако она научилась с ней жить.
Иногда она вспоминала тот голос в трубке, тот безликий взгляд в прихожей, и по спине пробегал холодок. Но потом она смотрела на фотографию смеющейся Кати, слышала в соседней комнате голос сына, и холодок отступал перед теплом жизни, которую у нее так и не смогли отобрать до конца.