Олеся всегда считала, что её комната в старом студенческом общежитии — лучшая. Окно выходило не на шумную улицу, а в тихий, замкнутый двор-колодец, заросший буйным диким виноградом. Прямо напротив, в пяти метрах через эту зеленую чащу, было такое же окно.
Окно соседки.
Соседку звали Клавдия Семёновна. Олеся знала это от вахтёрши.
Старая, слепая, живёт одна. Её окно всегда, в любую погоду и время суток, было затянуто плотными портьерами цвета выцветшего бархата — тёмно-синими, почти чёрными.
Они никогда не раздвигались. Никогда.
Лишь иногда, вечером, за ними зажигался тусклый желтоватый свет — настольной лампы или ночника. И тогда на ткани проступал нечёткий силуэт: сгорбленная фигура в кресле у окна. Каменный, неподвижный силуэт.
Именно эта неподвижность сначала и привлекала Олесю.
После восьмичасовой практики в больнице, шума метро и гвалта общаги её комната казалась тихой гаванью. Она валилась на кровать, включала сериал на ноуте и, раскинувшись, смотрела в окно. На тёмный прямоугольник напротив.
Это было медитативно. Спокойно. Взгляд упирался в бархатную преграду, и мысли потихоньку упорядочивались.
Первый раз это случилось через месяц после заселения. Олеся, потягиваясь, смотрела на тот силуэт за шторами.
«Интересно, о чём она думает? О чём думают слепые? О звуках, о запахах?» — промелькнуло у неё.
И в этот миг силуэт за бархатом повернул голову. Чётко. Резко. Прямо на неё.
Олеся замерла, чайная ложка звякнула о край кружки. Но свет погас. Окно напротив погрузилось в беспросветную, густую черноту, глубже, чем ночь во дворе.
«Показалось, — быстро выдохнула Олеся, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Слепая же. Или… просто случайность. Уснула, голова склонилась».
Но «случайности» стали повторяться.
Каждый раз, когда её взгляд надолго задерживался на том окне, случалось что-то. То свет гас, будто его выключили по сигналу. То силуэт вдруг приподнимался и, казалось, приближался к стеклу, расплываясь огромной бесформенной тенью. А однажды, когда Олеся, задумавшись, смотрела на шторы, ей показалось, что одна половина чуть-чуть, на сантиметр, дрогнула. Будто кто-то стоял в щели и смотрел наружу.
Смотрел на неё.
Страх был иррациональным, липким, как паутина. Она начала проверять себя. Сидела неподвижно, глядела в книгу, но краем глаза ловила окно. Ничего. Стоило перевести прямой, осознанный взгляд — тишина за окном через несколько секунд становилась напряжённой, а затем следовала реакция. Как будто Клавдия Семёновна чувствовала тяжесть её взгляда на своей коже. Как будто этот взгляд был физическим прикосновением, на которое надо ответить.
Олеся попыталась рационализировать. Совпадение. Чуткий слух. У слепых обостряются другие чувства, может, она слышит, как Олеся перестаёт шевелиться и затихает?
Девушка начала экспериментировать. Надела наушники, замерла, уставившись. Свет погас. Выключила все приборы в комнате, встала у окна в полной тишине. Силуэт повернулся.
Однажды ночью её прорвало. Она вскочила с кровати, распахнула форточку и крикнула в тёмный, сырой провал двора:
— Клавдия Семёновна! Вам что-то нужно?!
Эхо глухо отозвалось от кирпичных стен. Ни звука в ответ. Но через мгновение в окне напротив вспыхнул свет. Яркий, резкий, болезненный.
Не желтый, а холодный, белый, как свет операционной. На просвет портьер Олеся увидела, что фигура стоит уже прямо у стекла. А затем свет стал мигать. Неритмично, судорожно.
Раз, два, пауза, три быстрых вспышки… Сердце Олеси бешено колотилось. Это не было случайностью.
Это был код! Это было послание!
Следующим днём она, с тёмными кругами под глазами, пыталась выведать у вахтёрши что-то ещё.
— Клавдия Семёновна? Да она тут со времён потопа. Муж давно помер, детей не было. Глаза, слышала я, потеряла не от болезни. Трагедия какая-то… — вахтёрша заговорщицки понизила голос. — Говорят, ослепла в один момент. Увидела что-то, что нельзя было видеть.
— Что? — прошептала Олеся.
— Кто ж её знает. Но окно своё не открывает. И смотреть на него подолгу не советую. У неё, говорят, на это… чутьё.
«Чутьё». Слово повисло в воздухе, отравляя покой.
Олеся купила плотные светлые шторы и занавесила своё окно. Первые два дня было легче. Иллюзия безопасности. Но любопытство стало грызть сильнее страха. Что там? КАК она это делает?
На третью ночь Олеся не выдержала. Она приоткрыла свои шторы ровно на сантиметр, создав узкую щель для наблюдения. Комната была тёмной. Она прилипла лицом к прохладному стеклу, глядя в чёрный прямоугольник напротив.
Он был тёмным. Неподвижным. Минута, вторая, пятая… Ничего. Олеся уже начала думать, что всё это были игры её воспалённого сознания. Она устало моргнула.
И в этот миг свет в окне Клавдии Семёновны вспыхнул.
Не за шторами. В комнате было темно.
Вспыхнуло само окно, будто гигантский экран. И на этом экране, ярко, с чёткими деталями, Олеся увидела… свою комнату. Свой стол, свою кровать, свой открытый ноутбук. И себя — спиной к окну, сидящую на стуле. Это было невозможно. Это был вид с её собственной точки зрения, но сзади.
Она остолбенела, не в силах пошевельнуться. Картинка дрогнула. «Она» на экране-окне медленно начала поворачивать голову. Плечо, профиль… Олеся чувствовала, как её собственные мышцы скрипят от напряжения, но не двигалась. А та, на экране, поворачивалась. Вот уже почти видно лицо.
И тут Олеся поняла. Поняла всё. Не глаза. Не слух. Взгляд — это внимание. Это энергия.
А Клавдия Семёновна была не слепой. Она была вампиром, питающимся этим вниманием, этим сфокусированным человеческим интересом, перерастающим в страх. И чем дольше ты смотришь, тем больше отдаёшь. Тем лучше она тебя видит. Тем больше о тебе узнаёт. Тем ближе позволяет тебе подойти к страшной истине.
На экране та, в её комнате, наконец, повернулась полностью.
У неё не было лица. Там была только гладкая, бледная маска кожи. А там, где должны быть глаза, зияли тёмные, бездонные впадины, полные ночи двора-колодца.
Олеся сдавленно вскрикнула и рванулась назад, захлопывая шторы и падая на пол. Она лежала, прижавшись лбом к холодному линолеуму, давясь рыданиями и леденящим ужасом. Она смотрела не на соседку. Она смотрела в себя. В ту пустоту, которую отчаяние и одиночество выгрызли в её душе и которую старуха использовала как экран.
Утром она собрала самые необходимые вещи. Выходя из общежития, она не выдержала и подняла глаза.
Окно с траурными бархатными шторами было спокойно. Но в щели между ними, на самом краю, она увидела бледную, старческую руку. Рука медленно, почти невесомо, помахала ей на прощание. Доброжелательно. Благодарно.
Олеся уехала, найдя другое жильё. Она больше никогда не подолгу не смотрела в чужие окна. А в её новой комнате, светлой и с видом на оживлённый парк, она иногда ловила себя на мысли: когда она смотрит вдаль, задумавшись, не чувствует ли кто-то тяжести её взгляда на своей занавешенной душе? И она быстро отводила глаза, стараясь ни на чем не фокусироваться слишком долго. Потому что теперь она знала — взгляд может быть мостом. И по нему могут прийти. Не извне. Изнутри.
