Слово «дача» у людей почти всегда вызывает одну и ту же картинку.
Мангал, помидорки, шезлонг, сосед Витька с пузом и его бесконечное «ну по сто — и по домам».
У собак картинка иногда другая.
Иногда «дача» — это свобода, запахи, мыши, мячик, земля под лапами.
А иногда — цепь, одиночество и дверь, которая долго не открывается.
Я про это раньше только теоретически рассуждал.
Пока не появился случай с Ларой.
Лару ко мне принесли как положено — сначала на прививку.
Молодая семья: Ольга и Антон, лет по тридцать с хвостиком. На вид — «офис плюс фриланс», в руках — переноска, в переноске — нечто рыжее, с глазами «я вообще-то не собиралась сюда переезжать, но раз вы меня уже сюда засунули — будем знакомиться».
— Мы её из приюта взяли, — объяснила Ольга, пока я открывал карточку. — Три недели назад. Зовут Лара. Они там сказали, что она «простая, деревенская девочка, но с умом».
Лара так и выглядела: среднего размера собака, рыжеватая, с белой грудью и умной мордой. Смешение овчарки с кем-то дворовым, мягкие уши, хвост «полуфлаг». С виду — классический «собака на все случаи жизни».
Вела себя она спокойно: в кабинет зашла, понюхала углы, пару раз оглянулась на Ольгу «ты со мной?», но без паники. На стол встала, уши назад, но терпит. Вакцину перенесла философски, только один раз вздохнула: «ну ладно уж, раз вы уверены».
— Хорошая собака, — сказал я честно. — Кто нашёл, тот молодец.
Ольга заулыбалась, Антон кивнул:
— Мы давно хотели, но всё «потом». А тут как-то так… поехали, увидели — и всё.
Прививку сделали, обработку от паразитов назначили, обсудили корм. Я уже собрался закрывать карточку, и тут Ольга, замявшись, сказала:
— Пётр, можно ещё вопрос… ну, странный?
Я всегда настораживаюсь, когда человек говорит «странный». У нас это может быть что угодно: от «он стал смотреть телевизор и всерьёз» до «мне кажется, он умеет читать мои мысли».
— Задавайте, — сказал я. — Странные вопросы у нас по полису.
Ольга переглянулась с Антоном:
— Она… боится слова «дача».
Я, честно, подумал, что ослышался.
— Чего боится?
— Именно слова, — повторила она. — Не самого места, мы до места даже не доходим. Просто говоришь «поедем на дачу» — и всё. Собака превращается в желе, прячется, под стол, дрожит. В коридор не выходит, к поводку не подходит. Один раз попытались застегнуть — она вывернулась из ошейника и забилась за диван. Я такого никогда не видела.
Антон вздохнул:
— Я ещё смеялся, говорю: «Вот мы городские, а у нас собака против дачи». А потом как-то не до смеха стало. Мы же купили участок, дом почти достроили, там всё лето жить планировали. А у неё просто паника.
Я посмотрел на Лару. Та лежала у стены, морду положила на лапы, но уши у неё стояли торчком — слушала каждое слово. На слове «дача» она действительно едва заметно дёрнулась и слегка поджала хвост. Не истерика, но реакция была.
— Вы пробовали говорить это слово в других контекстах? — спросил я. — Ну, просто так, дома, без поводка, без сборов?
— Пробовали, — кивнула Ольга. — Сидим на кухне, едим, вроде всё спокойно. Я говорю: «Антон, мы когда на дачу поедем?» — и всё. Она сразу напрягается, уши назад, уходит в другую комнату. Хотя мы даже не встаём.
Я кивнул. Это уже было интересно.
У собаки слово «дача» явно склеено с каким-то очень неприятным опытом. Настолько, что даже разговор о даче вызывает тревогу.
— В приюте вам что-нибудь рассказывали про прошлую жизнь? — спросил я.
— Только то, что из частного дома, — ответил Антон. — Что жила с женщиной, потом хозяйка умерла, а дальше уже «длинная история», которую куратор как-то смазал. Мы тогда не стали расспрашивать, если честно. Думали: ну была у собаки тяжёлая жизнь, сейчас-то всё хорошо.
«Длинная история» — это всегда настораживает. Потому что за ней часто стоит не что-то мифическое, а очень приземлённое: цепи, крики, друг семьи, который не любит собак, «отвезём на дачу, там ей будет лучше» и прочий человеческий креатив.
— Хорошо, — сказал я. — Давайте разделим задачу на две части. Первая — понять, с чем именно у неё связана паника: со словом, с дорогой, с машиной, с самим местом или с чем-то ещё. Вторая — решить, что делать дальше: ломать через колено или обойти аккуратно.
Ольга нахмурилась:
— Нам бы без «ломать». Она и так уже, кажется, всего переломала, в смысле, внутри.
Лара в этот момент повернула голову и посмотрела на хозяйку так, будто всё понимала.
После их визита я не выдержал и позвонил куратору приюта, откуда Лару забрали. Мы и так с ними сотрудничаем: то вакцинацию сделаем, то стерилизацию, то когти подрежем особо буйным.
— Свет, привет, это Пётр, — сказал я в трубку. — Слушай, у меня к тебе вопрос по одной вашей бывшей подопечной. Лара, рыжая, средняя, уехала к Ольге и Антону три недели назад. Помнишь такую?
В телефоне повисла пауза, потом Света вздохнула:
— Ох, Лара… Конечно помню. Как такую забудешь.
— Мне уже не нравится, как ты вздохнула, — сказал я. — Рассказывай.
Света помолчала ещё пару секунд, будто выбирая слова:
— Лара же у старушки жила, ты, может, помнишь, я рассказывала. Был дом в посёлке, у неё там огород, теплица, всё как положено. Лара у неё с щенка, на свободе, во дворе, в дом тоже пускала. Соседи говорили, хозяйка её, как внучку, любила. А потом бабушка умерла.
Сын приехал, дом оформлять. Собаку сначала в город забрал, в квартиру. Но там жена, дети, ремонт, ковры — ну ты понял. Через какое-то время он решил, что «собаке в городе плохо» и «всё равно дом на даче пустует».
— Классическая «забота», — пробормотал я.
— Угу, — мрачно согласилась Света. — Привёз он Лару на дачу, привязал на цепь у будки и уехал. Типа «будет охранять». Будка там старая, ещё хозяйкина. Соседи пару раз видели его, потом перестали. Собака одна была. Кто-то кормил, кто-то нет… Соседка, тётка одна, не выдержала и позвонила нам. Сказала: «Она тут воет, у неё цепь врослась уже почти». Мы поехали.
Я молчал. Я такие истории слышал много раз. Каждый раз казалось, что уже привык — и каждый раз не привыкал.
— Мы приехали как раз в тот момент, когда этот сын снова объявился, — продолжила Света. — Я думала, сейчас будет скандал. А он… стоял, курил, и говорил фразу, которую я до сих пор помню:
«Если заберёте — и забирайте. Мне всё равно. Я её хотел вообще отдать одному мужику, он сторожей набирает. Да он что-то не приехал. Вот она его и ждала».
Понимаешь?
«Вот кто там её ждал» — мужик, который хотел сторожевую бесплатно. Не хозяйка, не семья. Чужой, которому до неё дела нет.
Света выдохнула в трубку.
— Она тогда нас увидела, — тихо продолжила она. — Мы из машины вышли, я ещё думаю: сейчас будет радоваться, как бывает. А она сначала вообще не поверила. Сидит, дрожит, хвост под животом, глаза огромные. Этот сын сказал своё «забирайте» и ушёл. Мы ей только ошейник сменили, цепь сняли — и всё. В машину её грузили вдвоём, потому что она от страха вгрызалась в землю.
Я спросила соседку: мол, что он всё говорил, когда её привозил? Она сказала: «Да всё про дачу: «Вот, Ларка, на дачу поедем, будешь тут жить», «на даче собакам лучше», «чего ты воешь, тут дача, рай».
Вот Лара теперь и знает, что такое «дача». Рай, ага.
Я представил эту картину: машина, дорога, слово «дача» как обещание, радость — «поедем» — и потом пустой участок, цепь, закрытые ворота. И тишина.
Один раз такое проживи — и мозг аккуратно запишет: «дача = место, где тебя оставят».
— Свет, спасибо, — сказал я. — Это многое объясняет.
— Ты им расскажешь? — спросила она.
— Аккуратно, — ответил я. — Без деталей про цепь. Но общую суть — да.
На следующий приём Ольга и Антон привели Лару на контроль. Я сделал вид, что у нас обычный осмотр: послушал сердце, посмотрел зубы. А потом сказал:
— Про «дачу» я кое-что узнал. Звонил в приют.
Ольга тут же напряглась:
— Что-то страшное?
— Не в прямом смысле, — ответил я. — Но неприятное. И главное — очень последовательное.
И пересказал им историю. Без вкусовых подробностей, но по сути: старенькая хозяйка, смерть, сын, дача, цепь, одиночество. И фраза: «Вот, поедем на дачу, будешь там жить».
Ольга слушала, сжав руки в замок. Антон смотрел в пол. Лара лежала у стола, но я видел, как при слове «цепь» у неё дрогнули мышцы.
— То есть… — медленно сказала Ольга. — Каждый раз, когда мы сейчас радостно вопим: «Лара, поедем на дачу!» — она слышит не «поедем вкусно есть шашлык», а «поедем, и тебя там оставят»?
— Примерно так, — кивнул я. — Мозг собак не умеет философствовать, но ассоциации у них железобетонные. Слово, запах, дорога, состояние хозяйки — всё это сложилось в один пакет.
В прошлый раз, когда её везли на дачу, её там действительно «ждал» не дом с людьми, а цепь и пустой участок. В прямом смысле этого слова. И тот мужик, про которого сын говорил, тоже где-то маячил в планах.
Так что её страх очень логичный. Она просто не верит, что сценарий может быть другим.
Антон тихо выругался, но не на Лару и даже не на того сына — скорее в пространство, где время от времени рождаются такие решения.
— И что нам теперь, — спросил он, — дачу продать?
— А вы хотите? — спросил я.
Они переглянулись. По взгляду было видно: нет, не хотят. Для них дача — действительно их кусочек воздуха и планы на будущее. Дом, который они строили, споря из-за каждого цвета плитки, мечтая, как будут пить там чай.
— Значит, — сказал я, — будем потихоньку переписывать в Лариной голове сценарий «дача». Не ломать, не тащить силой. А заново знакомить. Но по-честному.
Первая рекомендация была самая простая: слово «дача» временно из обихода убрать.
— Называйте это как угодно: «к бабушке», «в дом», «к помидорам», — сказал я. — Сейчас это слово — как триггер. Зачем его лишний раз нажимать?
Ольга усмехнулась:
— Будем говорить «к помидорам». У нас там действительно только помидоры пока.
Вторая — мелкая, но важная: поездки на машине перестали быть «только на дачу».
— Езжайте куда-нибудь приятное, — советовал я. — В парк, в лес, просто прокатиться, но чтобы каждый раз не заканчивалось кошмаром. И не говорите ей заранее, куда именно. Просто «поехали».
Они честно выполняли. Приезжали ко мне потом и рассказывали:
— Лара уже не дрожит при виде поводка. В машину запрыгивает сама, если едем «просто так». Но как-то мы поехали в сторону дач… Она уже на подъезде начала нервничать, хотя мы ничего не говорили.
У собак GPS по запахам и звукам. Им наш Яндекс.Навигатор не нужен. Они по силе ветра и марке бензина могут вспомнить, куда их везут.
Поэтому третьим шагом была сама дача.
Но не по старому сценарию «привезли — оставили на участке — ушли строить».
— В первый раз, — строго говорил я, — никто её не оставляет одну ни на минуту. Вы там для неё не дом строите, а доверие. Представьте, что у вас в детстве есть страшная школа, где вы один раз пережили кошмар, а теперь вас туда зовут «пойдём, там будет весело». Вы же не поверите с первого раза.
Они поехали в субботу. Вечером в воскресенье я получил от Ольги сообщение:
«Пётр, мы живы, дача стоит, собака тоже, но подробности лучше голосом».
В понедельник зашла сама, без Лары — та дома отсыпалась.
— Мы сделали, как вы сказали, — начала Ольга. — В машине слово на «д» не произносили, просто «поехали». Лара сначала радовалась, потом, когда свернули на просёлок, начала поднывать. Въехали в посёлок — всё, хвост под живот, в окно смотреть отказалась.
Я представлял себе эту картину: машина, пыльная дорога, за окном всё то же самое, что и тогда, только люди внутри другие.
— Приехали, — продолжила Ольга. — Открыли ворота. Раньше, говорили, она у хозяйки сама выскакивала и бежала по двору. А сейчас… Мы открыли дверцу, а она сидит. Смотрит. В глазах — паника. Мы не торопили. Антон присел, позвал. Сначала стояла, потом медленно спустилась. И… побежала не во двор, а обратно к воротам. Встала и смотрит: «Вы точно не уедете?»
Я вздохнул. Очень узнаваемая реакция.
— И что вы? — спросил я.
— Ничего, — ответила Ольга. — Сели рядом, прямо на землю. Я, Антон, Лара в середине. Сидим. Соседи, наверное, подумали, что мы чокнулись. Потом я её потихоньку начала звать в дом. У нас же там уже мебель, диван, ковры.
Она дверь эту боялась, как будто за ней пыточная. Но зашла. И когда увидела, что в доме не холодный пол, а плед, и её миска прямо в комнате, а не на улице… она медленно, с осторожностью, но хвост чуть-чуть подняла.
Оказалось, самое важное — не выпускать её одну на участок.
Целый день кто-то из них был рядом: в доме, на крыльце, в огороде. Если Антон шёл к забору — Лара за ним. Если Ольга мыла овощи — Лара ложилась у раковины. Даже в туалет ходили с фан-клубом.
— Ночевали мы тоже там, — сказала Ольга. — Я спрашиваю: «Антон, может, домой поедем, в городе привычнее?» А он: «Нет. Если мы сейчас поедем, она решит, что «дача» — это всегда кусок страха. Надо хотя бы одну ночь прожить нормально».
Ночью Лара спала между нашими кроватями. Каждые полчаса просыпалась, вставала, проверяла, на месте ли мы. Убедится — ложится обратно.
— Она боится проснуться одна, — сказал я. — Нормальная реакция после такого опыта.
Ольга кивнула, поправляя волосы:
— Утром было лучше. Она сама вышла на улицу, обошла дом, заглянула в клумбу. Даже хвостом махнула, когда я к ней вышла.
Самое странное — у соседей напротив, оказалось, жила та самая бабушка, у которой она раньше была. Дом пустой, но запах, видимо, остался. Она туда долго смотрела.
Через месяц они приехали снова, на очередную обработку. На этот раз Лара тянула их в клинику уверенно — здесь всё уже было понятно и не страшно.
— Ну что, как ваша «антидачная» терапия? — спросил я.
Антон улыбнулся:
— Она больше не прячется при слове «дача». Правда, мы всё ещё говорим «к помидорам». Но если случайно вырвется «дача», она только ухо дёргает, но не убегает.
Мы уже три раза ночевали там. В последний раз я даже пытался уйти один на огород, она меня проводила, посмотрела и… осталась на крыльце с Ольгой. Это прям прогресс.
— И цепь? — спросил я.
— Цепь мы выкинули в первый же день, — сказала Ольга. — Как мусор. Купили длинный трос на карабинах. Но в итоге даже его почти не используем — и забор нормальный, и она от нас не уходит. Она же не сторож, она — семья.
Лара в этот момент зевнула и положила голову мне на колено. Типа: «Запишите, пожалуйста: я — семья. Не забыть».
Ларина история у меня в голове живёт как напоминание: мы очень многого не знаем про прошлую жизнь своих животных. Нам дают их «с нуля» — вот тебе паспорт, прививки, кличка. А внутри у собаки — целый архив: дороги, слова, запахи, голоса, промёрзшие доски под животом, чей-то смех, чьи-то крики.
Мы берём, гладим и говорим: «Ну всё, забудь, теперь у тебя новая жизнь».
А оно не забывается просто так. Особенно если прошлый опыт был не про «побегать по травке», а про цепь и закрытые ворота.
У Лары на даче в прошлый раз действительно был кто-то, кто её ждал.
Только это был не любящий человек, а мужик, которому обещали «хорошую сторожевую бесплатно», и пустой участок с железной цепью вместо семьи.
Теперь у неё на даче другие, кто ждёт: Ольга с Антоном, их плед в доме, миска на кухне и диван, на который можно запрыгнуть (пусть и не очень разрешают).
И слово «дача» потихоньку меняет значение. С «место, где меня оставят» на «место, где вместе».
Иногда для этого надо не так много:
— не обесценивать страх («да ладно, чего ты, это же просто дача»),
— не тянуть силой, как сумку на колёсиках,
— а сесть рядом у ворот и посидеть. Столько, сколько надо собаке, а не вам.
У людей есть странная привычка — всё ускорять.
«Ну чё, ты уже привык? Так, мы тебе неделю дали, давай по графику».
Собаки живут по другому календарю. У них нет «недели на адаптацию». У них есть «пока не почувствую, что меня здесь не бросают».
Вот когда в Лариной голове окончательно закрепится:
«на даче меня не оставят, на даче со мной спят, едят и ругаются из-за дурацких гвоздей» — тогда она, может быть, сама начнёт радостно подпрыгивать при словах «поехали на дачу».
А если нет — всегда можно сказать «к помидорам».
Ей всё равно, как называется это место у нас в языке.
Важно, как оно называется в её памяти.