Свекровь Галина Фёдоровна постучала ложкой по бокалу, как на свадьбе. Все замолчали, повернулись к ней. Она встала, оглядела стол — я, муж Андрей, его сестра Настя с мужем, их дети.
— У меня важное объявление. С Нового года мы живём по-новому. Каждый платит за себя.
Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Андрей кивнул, как будто речь шла о погоде.
Галина Фёдоровна продолжила:
— Я устала всё тянуть одна. Буду покупать продукты только себе. Кто хочет есть — пусть сам покупает и готовит.
Она села, довольная. Настя хихикнула. Дети продолжили есть салат.
Я положила вилку, посмотрела на Андрея. Он пожал плечами.
— Мам права. Пора быть самостоятельными.
Я выпила воды, промокнула губы салфеткой. Внутри что-то сжалось, холодное и острое.
— Хорошо, — сказала я. — С Нового года делим.
Галина Фёдоровна кивнула победно.
Мы жили в её доме уже четыре года. Большой частный дом на окраине, у неё три комнаты, у нас две. Когда переезжали, свекровь сказала: живите, только помогайте. Я готовлю, вы убираете. Я покупаю продукты, вы за коммунальные платите.
Звучало справедливо. Я согласилась.
Первый год всё было нормально. Свекровь готовила борщи, пироги, мы ели вместе. Я мыла посуду, убирала, стирала всё вместе — свекровино, наше.
Потом началось. Свекровь стала говорить Насте, что я "только и делаю, что ем". Что она готовит, а я сижу на диване. Что она тратится на продукты, а мы с Андреем только пользуемся.
Андрей отмахивался. Говорил, что мать просто устала, не надо обращать внимания.
Я молчала. Убирала дом, стирала её вещи, гладила её постельное бельё. Ходила в магазин, когда она просила. Мыла её посуду после каждого приёма пищи.
Но для неё это было невидимым. Видимым было только то, что она покупает продукты и стоит у плиты.
В прошлом году началось хуже. Свекровь при гостях говорила:
— Вот я одна всю семью кормлю, а Лена только ест да в телефон смотрит.
Я сжимала кулаки под столом, улыбалась.
Настя поддакивала:
— Да, мам, ты героиня. Вон сколько народу кормишь.
Я смотрела на Андрея. Он молчал, ел салат.
После ужина мыла посуду — за восемь человек. Свекровь уходила к себе смотреть сериалы.
Теперь она решила, что каждый платит за себя. Думала, наверное, что я испугаюсь. Что буду просить остаться по-старому.
Но я кивнула и согласилась.
На следующий день открыла блокнот. Расчертила таблицу. Записала всё, что делала по дому за последний месяц.
Уборка — три раза в неделю, весь дом, пять комнат, кухня, две ванные. Стирка — раз в три дня, три машины, её вещи, наши, постельное. Глажка — каждую неделю, её блузки, наши рубашки, полотенца. Мытьё посуды — каждый день, после завтрака, обеда, ужина. Покупки — два раза в неделю, езжу на рынок, таскаю сумки.
Считала часы. Получилось двадцать семь часов в неделю. Сто восемь часов в месяц.
Открыла сайты клининговых компаний. Посмотрела расценки. Уборка дома такого размера — три тысячи за раз. Три раза в неделю — двенадцать раз в месяц — тридцать шесть тысяч. Стирка, глажка — ещё десять тысяч. Мытьё посуды — пять тысяч. Покупки и доставка — три тысячи.
Итого пятьдесят четыре тысячи рублей.
Разделила на количество жильцов. Нас двое, свекровь. Получается, её доля — восемнадцать тысяч.
Я откинулась на спинку стула, смотрела на цифры.
Записала дальше. Коммунальные платежи — мы с Андреем платим полностью. Двенадцать тысяч в месяц зимой. Её доля — четыре тысячи, мы платим за неё восемь месяцев в году, потому что летом она уезжает на дачу.
Итого за год мы переплачиваем за неё тридцать две тысячи.
Интернет, который она тоже использует — мы платим. Полторы тысячи в месяц. Её доля — пятьсот. За год — шесть тысяч.
Свет в местах общего пользования, вода, отопление — тоже наш счёт. Её доля ещё плюс три тысячи в месяц.
Записывала, считала. Получалось, что за четыре года мы вложили в этот дом около трёхсот тысяч только моим трудом. Плюс коммунальные — ещё двести. Полмиллиона.
А свекровь считала, что она нас кормит.
Я распечатала таблицу. Положила в папку. Убрала в шкаф.
Андрею не показывала. Он всё равно не поверил бы. Сказал бы, что я преувеличиваю.
Наступило первое января. Проснулась, вышла на кухню. Свекровь сидела за столом, пила кофе. На плите ничего не было.
— Доброе утро, — сказала я.
Она кивнула.
— С сегодняшнего дня каждый сам за себя. Я свой завтрак съела. Вы сами готовьте.
Я налила себе кофе.
— Хорошо.
Свекровь ждала реакции. Не дождалась. Ушла к себе.
Я позавтракала, помыла свою посуду. Чашку свекрови оставила в раковине.
Через час она вернулась, увидела чашку, посмотрела на меня.
— Ты не помыла.
Я вытирала стол.
— Галина Фёдоровна, вы же сказали — каждый за себя. Я свою помыла.
Она открыла рот, закрыла. Взяла чашку, помыла сама.
Вечером она готовила себе ужин. Я готовила себе и Андрею. Две кастрюли на плите, рядом. Свекровь варила гречку, я — макароны.
Она искоса смотрела на мою сковороду, где жарилась курица. У неё были сосиски.
После ужина я помыла свою посуду и ушла. Её кастрюля осталась на плите.
Утром она всё ещё стояла там, немытая. Свекровь ходила по кухне с кислым лицом.
Прошла неделя. Я убирала только наши комнаты. Коридор, кухню, ванную — не трогала. Стирала только наши вещи. Её бельё лежало в корзине, копилось.
Свекровь сначала молчала. Потом начала намекать.
— Что-то пыльно в коридоре стало.
Я кивала.
— Да, надо бы убрать.
Она ждала. Я не убирала.
Через две недели она не выдержала.
— Лена, ты коридор убирать будешь?
Я сидела на диване, читала книгу.
— Нет.
Она уперла руки в бока.
— Почему?
Я отложила книгу.
— Вы сказали — каждый за себя. Я убираю свою территорию. Коридор общий. Если хотите чистоты — убирайте сами или предложите разделить обязанности.
Свекровь покраснела.
— Я же готовлю!
Я покачала головой.
— Вы готовите себе. Я готовлю себе и Андрею. Это не считается помощью мне.
Она развернулась и ушла. Хлопнула дверью.
Вечером Андрей подошёл ко мне.
— Лен, мама расстроена. Ты правда не можешь убрать коридор?
Я посмотрела на него.
— Могу. За деньги. Или если мы пересмотрим правила.
Андрей почесал затылок.
— Ну это же мелочь. Зачем так принципиально?
Я встала, подошла к шкафу, достала папку. Положила на стол перед ним.
— Вот. Посчитала, сколько я делаю по дому. В часах и в деньгах.
Андрей открыл папку, пробежал глазами.
— Пятьдесят четыре тысячи? Серьёзно?
Я кивнула.
— Это стоимость моего труда по рыночным расценкам. Я делала это бесплатно, потому что мы семья. Но твоя мама решила, что каждый за себя. Хорошо. Значит, я тоже за себя.
Андрей листал дальше.
— Ты коммунальные посчитала? Мы же просто платим за дом.
Я села.
— Мы платим за весь дом. Включая её долю. Восемь месяцев в году она живёт здесь, пользуется светом, водой, интернетом — не платит ни копейки. Это её доля.
Андрей закрыл папку, потёр лицо.
— Она же мама. Мы должны помогать.
Я взяла папку обратно.
— Должны. И я помогала. Четыре года работала бесплатной домработницей. Но она считала, что я только ем её борщи. Теперь пусть сама попробует.
Андрей сел на диван, молчал минуты две.
— Что ты хочешь?
Я обхватила папку руками.
— Или возвращаемся к старому — я делаю по дому, она готовит, и никто никому не говорит, что кто-то на ком-то паразитирует. Или живём по новым правилам — каждый за себя, полностью. Включая уборку, стирку, коммунальные.
Андрей кивнул медленно.
— Поговорю с ней.
Он пошёл к матери. Я слышала, как они разговаривали за стеной. Свекровь говорила громко, Андрей тихо.
Потом тишина.
Андрей вернулся.
— Мама говорит, что ты обнаглела. Что она никогда не платила коммунальные и не собирается.
Я кивнула.
— Хорошо. Тогда с завтрашнего дня я не трогаю ничего, кроме наших комнат. И мы платим коммунальные только за наши комнаты. Пусть она оплачивает свою долю сама.
Андрей вздохнул.
— Лен, ну ты же понимаешь, что так нельзя.
Я посмотрела на него.
— Почему нельзя мне, но можно ей? Она сказала — каждый за себя. Вот я и живу по её правилам.
Прошёл месяц. Дом превратился в поле битвы. Коридор никто не убирал — пыль лежала слоем. Ванная общая была грязная — я мыла только душевую кабину после себя, остальное не трогала. Кухня превратилась в бардак — свекровь готовила, не убирала за собой, я убирала только свою зону.
Настя приехала в гости, ужаснулась.
— Мам, что у тебя тут творится? Грязь же!
Свекровь ткнула пальцем в мою сторону.
— Это всё она! Перестала убирать! Сидит в своих комнатах, как принцесса!
Настя посмотрела на меня.
— Лен, ну правда, жалко тебе помочь?
Я мыла посуду — свою тарелку и кружку.
— Не жалко. Но ваша мама сказала — каждый за себя. Я так и живу.
Настя подошла к матери.
— Мам, ну ты же не серьёзно это сказала?
Свекровь скрестила руки на груди.
— Серьёзно! Я устала кормить нахлебников!
Я вытерла руки.
— Галина Фёдоровна, у меня к вам предложение. Давайте я покажу Насте расчёты, сколько я делала по дому. И сколько это стоит. Может, тогда станет понятнее, кто тут нахлебник.
Свекровь побледнела.
— Не надо никаких расчётов!
Я достала папку из шкафа, положила на стол перед Настей.
— Вот. Полный список всего, что я делала четыре года. Уборка, стирка, глажка, посуда, покупки. В часах и в рублях.
Настя открыла, начала читать. Глаза расширились.
— Мам, тут полмиллиона за четыре года.
Свекровь схватила папку.
— Это всё неправда! Она преувеличивает!
Я села напротив.
— Там рыночные расценки клининговых компаний. Можете позвонить, проверить. Я считала по минимальным тарифам.
Настя смотрела на мать, на меня, на папку.
— Мам, а ты правда думала, что Лена ничего не делает?
Свекровь швырнула папку на стол.
— Она жила у меня в доме бесплатно! Я её кормила!
Я открыла папку на закладке.
— Вы меня кормили на сумму примерно пятнадцать тысяч в месяц. Я работала по дому на пятьдесят четыре тысячи. Плюс мы платили коммунальные за вас — ещё четыре тысячи. Разница — сорок три тысячи в мою пользу ежемесячно.
Свекровь открыла рот, закрыла. Лицо было красное, руки дрожали.
Настя медленно закрыла папку.
— Мам, мне кажется, вам надо поговорить. Спокойно.
Она взяла детей и ушла. Мы остались втроём — я, Андрей и свекровь.
Галина Фёдоровна опустилась на стул.
— Я не знала...
Я сложила руки на коленях.
— Вы не хотели знать. Вам было удобно думать, что вы одна тянете весь дом. Что я только ем ваши борщи и ничего не делаю.
Свекровь смотрела в стол.
— Я правда думала, что помогаю вам. Что кормлю, даю крышу над головой.
Я кивнула.
— Вы давали. Но я платила за это работой. Много работой. Только вы этого не замечали. Потому что это была невидимая работа. Чистый дом, постиранное бельё, вымытая посуда — это всё появляется само собой, правда?
Андрей положил руку на плечо матери.
— Мам, Лена права. Она правда очень много делала. Я просто привык и не думал об этом.
Свекровь вытерла глаза.
— И что теперь? Будем жить в грязи?
Я взяла папку, убрала обратно в шкаф.
— Нет. Но будем жить по-честному. Или я убираю, стираю, мою посуду — и тогда никаких разговоров про нахлебников. Или каждый действительно за себя — вы убираете свою зону, я свою, общие зоны делим поровну.
Свекровь сидела молча минуты три.
— Давай по-старому. Ты убираешь, я готовлю. Но я больше не буду говорить про нахлебников.
Я посмотрела на неё.
— И про то, что вы одна всех кормите, тоже не будете?
Она кивнула.
— Не буду.
Я протянула руку.
— Договорились.
Свекровь пожала мою руку. Её ладонь была влажная и холодная.
На следующий день я убрала коридор, помыла ванную, постирала общее бельё. Свекровь приготовила обед — большую кастрюлю супа и котлеты.
Мы сели за стол втроём. Ели молча. Свекровь несколько раз открывала рот, будто хотела что-то сказать, но молчала.
После ужина я мыла посуду — всю, свою и её. Свекровь подошла, взяла полотенце, начала вытирать.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Я посмотрела на неё.
— За что?
Она вытирала тарелку, не поднимая глаз.
— За то, что не уехала. Многие бы на твоём месте собрали вещи и ушли.
Я промыла кастрюлю, поставила сушиться.
— Я подумала об этом. Но решила сначала показать цифры. Иногда люди просто не понимают, пока им не покажешь в рублях.
Свекровь повесила полотенце.
— Я правда не хотела тебя обидеть. Просто мне казалось... не знаю. Что я главная, раз дом мой, раз я готовлю.
Я вытерла руки.
— Главных нет. Есть семья. И каждый вносит свой вклад. Просто одни вклады видны, а другие нет.
Свекровь кивнула, ушла к себе.
Андрей обнял меня на кухне.
— Ты молодец. Я бы не додумался так сделать.
Я прислонилась к его плечу.
— Я просто устала быть невидимой. Устала слышать, что я нахлебница. Решила показать, кто на ком висит.
Он поцеловал меня в макушку.
— Прости, что не заступался. Я правда не понимал, насколько много ты делаешь.
Я обняла его.
— Теперь понимаешь. И это главное.
Прошло три месяца. Свекровь больше не говорила про нахлебников. Когда приходили гости, она представляла меня просто: "Это Лена, жена Андрея". Без добавления, кто кого кормит.
Иногда она благодарила меня за уборку. Иногда я благодарила её за обед. Мы научились видеть работу друг друга.
Настя заезжала реже — видимо, было неловко после той сцены. Когда приезжала, здоровалась со мной нейтрально, без прежнего снисходительного тона.
Папка с расчётами лежит в шкафу. Я не выбросила её. Пусть будет напоминанием — для всех нас.
Что невидимая работа — тоже работа. Что уборка и стирка стоят денег, даже если их делает жена, а не клининговая компания. Что нельзя считать себя кормильцем семьи, если не видишь, сколько делают другие.
Иногда ловлю себя на мысли: а если бы я промолчала? Не стала считать, не показала расчёты? Продолжала бы убирать и слышать, что я нахлебница?
Наверное, да. Продолжала бы. Терпела, злилась внутри, но молчала.
Но я посчитала. Собрала доказательства. И когда свекровь объявила, что каждый за себя, я просто согласилась и применила её же правила.
Оказалось, что цифры работают лучше слов. Что папка с расчётами убедительнее любых объяснений. Что когда выкладываешь на стол рыночную стоимость своего труда, спорить не с чем.
Свекровь поняла не сразу. Но когда дом превратился в бардак, когда её бельё лежало нестиранным неделями, когда коридор зарос пылью — она начала понимать, что я делала всё это время.
И главное — Андрей понял. Увидел цифры и осознал, что я не сижу на его матери, а работаю наравне, даже больше.
Папка с расчётами оказалась сильнее всех скандалов и слёз. Потому что против математики не поспоришь. Против рыночных расценок не возразишь. Против часов и рублей не придумаешь оправданий.
Я больше не невидимая домработница. Я человек, чья работа имеет стоимость и ценность. И если кто-то захочет снова назвать меня нахлебницей, я просто достану папку и положу на стол.
Хотите услышать, чем это обернулось для остальных?
Свекровь теперь при гостях хвалит меня — говорит, какая я хозяйственная, как чисто в доме, но подруге Вере шепнула, что я "считаю каждую копейку и записываю всё в тетрадки, как ненормальная". Настя два месяца не приезжала вообще, а когда приехала, принесла мне коробку конфет и сказала "просто так", хотя раньше никогда ничего не дарила.
Андрей стал сам мыть посуду после ужина и убирать за собой — видимо, испугался, что попадёт в следующую таблицу со стоимостью услуг. Свёкор, который раньше вообще не вмешивался, однажды сказал Андрею на кухне (я слышала): "Твоя жена правильно сделала, что цифры показала. А то мать совсем распоясалась со своим 'я всех кормлю'". А соседка тётя Зина, которой свекровь пожаловалась на мою "жадность", теперь здоровается со мной особенно тепло и как-то раз спросила шёпотом: "А ты мне тоже научишь считать, что я по дому делаю? А то у меня дочь с зятем живут, я для них, а они..."