У меня довольно часто спрашивают:
— Пётр, вот собака делает какую-то ерунду: на одно место рычит, на другое лает, в третье тянет — это что, мистика или нам пора к психиатру?
Я каждый раз вздыхаю и говорю свою любимую фразу:
если животное делает «ерунду» по одному и тому же сценарию, не один раз, а десять, проблема, скорее всего, не в голове животного. Проблема в реальности вокруг него.
Так ко мне и пришла история про окно на кухне.
Марину и Игоря я знал давно. Обычная городская семья: двое взрослых, подросток, ипотека, ремонт, который «мы вот уже почти закончили, осталось только плитку в ванной доклеить» — и эта фраза живёт у них уже третий год.
Собака у них была — метис, что-то овчаристое с дворнягой, рыжий, умный, с неудачно величественной кличкой «Ричард». Кличку выбирал сын после урока истории, когда проходили королей. Потом вырос и стеснялся звать во дворе «Ричард, ко мне!», а собака не стеснялась.
Ричард был из тех собак, про которых говорят «золотой пёс»: не дёргает, не грызёт, в квартире ведёт себя прилично, гостей не ест, котов уважает, на кошачий лоток не претендует. Ну, мечта, а не собака.
И вот в какой-то момент Марина позвонила мне с голосом человека, который одновременно злится и волнуется:
— Пётр, у нас с Ричардом беда. Он… ну… как бы это сказать… он с ума сошёл на фоне ремонта.
— Это вы по диагнозу или по ощущениям? — уточнил я.
— По ощущениям, — вздохнула она. — Он не даёт закрыть окно на кухне. Понимаете? Вот вообще. Стоим мы, люди, взрослые, платящие за газ и электричество, пытаемся экономить тепло… а он — ложится поперёк стены, лапами упирается, лает, скулит, рычит. Как будто там кто-то сидит. И это только на кухне. В остальных комнатах — хоть заколотись.
Скажу честно: в моём внутреннем списке «странного поведения» это звучало не как топ-10 психиатрии, а как ещё одна бытовая история. Собаки действительно иногда выбирают себе «странные» объекты: один мой пациент всю жизнь воевал с утюгом, другой — с гирляндой на ёлке. Но обычно за этим всё равно что-то стояло.
— Давно началось? — спросил я.
— Недели две, — ответила Марина. — Раньше он любил сидеть у открытого окна, смотреть на улицу, нюхать. А сейчас, как только мы закрываем, начинает истерику. Причём только когда готовим. Если газ выключен — ему всё равно.
Вот тут у меня в голове щёлкнуло первое «хм».
— Только когда готовите? — переспросил я.
— Да, — подтвердила она. — Я уже ругалась, Игорь его оттаскивал, сын смеялся, что у нас «эко-активист вырос, за проветривание». Но уже не смешно: на улице минус, мы как ненормальные сидим на кухне с приоткрытым окном, потому что Ричард иначе не успокаивается.
Я помолчал. Никаких выводов делать не стал — я вообще не люблю по телефону раздавать диагнозы, особенно когда речь о поведении. Слишком много нюансов в мелочах: как собака дышит, как смотрит, как уши держит.
— Давайте так, — сказал я. — Я завтра буду проезжать мимо вашего района. Забегу к вам с визитом. Посмотрю на вашего «эко-активиста».
На следующий день я оказался у них вечером. Тот самый классический будний вечер: город уже темнеет, на кухне свет, запах жареного лука с чем-то, в коридоре — сапоги, куртки, школьный рюкзак, собака, которая радуется всем сразу.
Ричард встретил меня честно: хвостом метёт, игрушку тащит, но при этом боком всё время держится ближе к кухне, как будто боится, что там без него что-то случится.
На кухне — картина маслом: новенький газовый стояк, белая плита, вытяжка, свежие пластиковые окна, на подоконнике зелень в горшках. И форточка приоткрыта на ладонь. За окном мороз, из щели тянет, Марина в тёплой кофте.
— Вот, — говорит она, — смотрите.
Она подходит к окну, берётся за ручку. В этот момент Ричард, который только что бодро обнюхивал мои штаны, замирает, а потом рывком встаёт и встаёт… между Мариной и окном. Не рычит, нет. Но напряжённый, уши прижаты, глаза большие.
— Рич, ну что ты, — устало говорит Марина. — Холодно же.
Она делает шаг, пытаясь обойти его. Ричард смещается, снова перекрывая ей путь. Не кусается, не лезет в драку — просто всё тело говорит: «не надо».
— Так каждый раз, — поясняет Игорь, заходя на кухню. — Пока форточка открыта, ходит, нюхает, всё нормально. Стоит закрыть — начинается концерт. Лает, царапает дверь, если выгоняем. Однажды даже штору с карниза снял, представляете?
Я смотрю на плиту: на двух конфорках тихо шипит. Кастрюля, сковородка. Вытяжка над плитой включена, но гудит как старый холодильник — шуму много, толку не очень.
— А если печку выключить — он успокаивается? — уточняю.
Марина молча крутит ручки, гасит конфорки. Через несколько секунд Ричард перестаёт дышать часто, отворачивается от окна и, словно ничего не было, идёт за Игорем к холодильнику: вдруг там что-то отвалится.
— Понимаете? — Марина разводит руками. — Я уже думала, что у него с ушами какой-то звук от газа, или на голову капает. Но проверяли — всё чисто. Только вот это вот: «топлюсь только при открытом окне».
Я стою, смотрю на это и чувствую, как внутри поднимается то самое чувство, когда ещё ничего не произошло, но пазл уже начинает складываться.
Собаки отлично чувствуют запах газа. Лучше нас, намного. Да и вообще любые резкие запахи для них — целая опера. Плюс, если у кого-то в прошлом был неприятный опыт: хлопок, запах гари, крик хозяев — всё это соединяется в одну ассоциацию: «пахнет так — будет плохо».
А тут: новые пластиковые окна, герметичные, тяга поменялась. Плита, возможно, не идеальная. Вытяжка… ну, я бы на неё, честно, не рассчитывал.
Я делаю шаг к плите, понюхал воздух. Для моего человеческого носа — ничего. Для собачьего, возможно, уже «ой-ой-ой».
— Вы газовиков давно вызывали? — спрашиваю.
— Когда плиту ставили, — отвечает Игорь. — Полгода назад. Всё проверили, акт подписали. Да там новое всё, Пётр.
Я киваю. Новой технике люди почему-то верят сильнее, чем старой. Хотя новая тоже умеет ломаться.
— Смотрите, — говорю. — Я вам сейчас не буду рисовать страшилки и говорить: «всё, срочно эвакуируемся». Но у меня к вам просьба: пока не разберётесь с газовой службой, не закрывайте окно наглухо, когда что-то готовите. Идеально — вызвать 104 и попросить, чтобы приехали, проверили тягу, соединения, всё подряд. Ссылайтесь на запах, на своё самочувствие, на что хотите.
Марина нервно усмехается:
— Скажем: «нам собака не даёт закрыть окно, проверьте плиту»? Они же смеяться будут.
— Ради Бога, пусть смеются, — пожимаю плечами. — Мне всё равно, какой формулировкой вы добьётесь их приезда. Главное, чтобы приехали с приборами.
Я ещё раз смотрю на Ричарда. Тот опять идёт к окну и тянется носом в щель, втягивая воздух. Потом оглядывается на меня и будто говорит: «ну ты скажи этим двуногим, что здесь не то».
— Ждать нельзя? — спрашивает Игорь. — Вы думаете, это прям опасно?
Я ненавижу слово «опасно» в доме, где есть газ. Лучше десять раз перестраховаться, чем один раз… вы сами понимаете.
— Думаю, лучше не откладывать, — отвечаю честно. — Может, я ошибаюсь, и всё нормально. Тогда вы просто потратите час. Но если не ошибаюсь… лучше пусть вам об этом скажет газовщик, пока вы живы и здоровы, чем потом кто-то другой.
Мы договорились, что Игорь на следующий день позвонит в аварийку. Я ушёл, оставив им рекомендацию: готовите — окно открыто, не можете открыть — готовьте поменьше и быстрее. На душе было неспокойно.
На следующий день у меня был завал в клинике. Приёмы, операции, анализы, экстренный кот, который решил съесть ёлочную мишуру. Я вспомнил про Ричарда только вечером, когда достал телефон посмотреть сообщения.
Там было одно от Марины. Короткое, без смайликов:
«Пётр, вы были правы. Нам сказали, что мы живы чудом. Потом перезвоню, расскажу».
Когда человек пишет «мы живы чудом» без лишних эмоций, значит, эмоции ещё не уместились в слова.
Мы созвонились уже ближе к ночи, когда у меня выдалось окно.
Марина говорила тихо, ровно, с той интонацией, когда человек уже отревелся и теперь старается просто восстановить хронологию.
— Мы сегодня с утра, как вы сказали, позвонили в газовую, — начала она. — Сказали, что пахнет странно, что голова болит, и всё такое. Честно про собаку не говорили, я сама себя за это ругаю. Думала, вдруг решат, что мы сумасшедшие.
Приехало двое. Один молодой, второй постарше, такой… как будто он уже всю жизнь с этими трубами. Знаете, взгляд у него как у человека, который слишком много видел.
Они вошли, достали свои приборы, начали ходить по кухне, по стояку, к плите. Этот старший молча всё проверил, потом посмотрел на Игоря и говорит:
— А вы давно, граждане, с открытым окном живёте?
Игорь: мол, да вот, жена любит проветривать, мы за свежий воздух. Тот только хмыкнул и показывает прибор — какие-то цифры, я в них ничего не понимаю. Говорит:
— Видите? Это при открытом окне. А если закрыть — будет весело.
Они попросили нас выйти из кухни, захлопнули окно, включили все конфорки. Минут пять что-то измеряли. Потом этот старший открыл, выругался себе под нос и сказал фразу…
Марина на секунду замолчала.
— Какую? — спросил я.
— «Если бы не ваша собака, вы бы мне сегодня уже не позвонили», — медленно произнесла она. — Вот дословно. И потом добавил: «Ещё недельку-другую вот так бы готовили — и легли бы спать. Спокойно. Надолго».
Оказалось, — продолжила Марина, — что у нас и тяга плохая, и где-то соединение подтекает, и что-то там ещё, я уже в терминах не помню. Но смысл такой: ночью, когда всё закрыто, концентрация этого счастья была бы такой, что мы бы просто отравились. Потихоньку.
Я молча слушал и представлял их кухню: новая плита, герметичные окна, семья, которая вечером жарит котлеты и закрывает всё, чтобы не дуло. И собаку, которая ложится поперёк окна и, как может, препятствует.
— А Ричард? — спросил я.
Марина всхлипнула, но уже с улыбкой:
— Ричард в этот момент сидел в коридоре и очень гордился собой. Представляете, этот газовщик к нему подошёл, погладил и говорит: «Молодец, командир. Ты им жизнь спас, а они, небось, ругались». Я чуть там не расплакалась.
Через пару дней они заехали ко мне в клинику — «просто показаться». Привезли Ричарда, он был бодрый, довольный, вообще не понимал, почему вокруг столько разговоров.
— Герой, — сказал я ему, усаживая на коврик. — Официально присваиваю звание «контролёр вентиляции».
Марина посмеялась:
— Мы ему теперь форточку официально завещаем. Хоть летом, хоть зимой. Игорь вчера шутил: «будем платить за отопление, как за жизнь».
А потом добавила уже серьёзно:
— Знаете, Пётр, я себя ловлю на мысли: если бы вы тогда не настояли, если бы не сказали про газовщиков… Мы бы списали всё на «загон собаки». Ругали бы его, запирали на балконе. Закрывали бы окна. И…
Она не договорила. И не нужно было.
Ричард тем временем лежал у моего стола, высунув язык. Казалось, что вся эта история к нему не имеет никакого отношения. Для него всё было просто: пахло странно — значит, плохо. Надо открыть окно и не давать его закрыть. Это всё.
Иногда люди приносят в клинику животное и говорят:
— Он что-то делает… ну вообще нелогично!
Я всегда уточняю: «Нелогично для кого?»
Для нас — да, сплошная нелогичность. Ложиться поперёк окна, выть на одну стену, будить в три ночи, когда человек «так хорошо спал», тянуть в другую сторону от привычного маршрута.
Но если смотреть на мир их глазами — с их носом, слухом, памятью о запахах, мгновенными ассоциациями — логика там есть. Просто она не про «красиво», а про «безопасно».
История про Ричарда и газовщика для меня — про то, что иногда стоит доверять животному чуть больше, чем своему желанию «чтобы было потеплее и без сквозняков».
Да, бывает, собака манипулирует. Да, бывает, кошка просто в характере. Но когда живое существо настойчиво протестует против одного и того же действия, каждый день, в одних и тех же условиях — я бы, честно, присмотрелся сначала к этим условиям.
И к окну.
И к плите.
И к своим привычкам.
Фраза того газовщика — «если бы не ваша собака, вы бы мне сегодня уже не позвонили» — с тех пор у меня живёт в голове отдельной полкой.
Потому что мы, врачи, часто говорим хозяевам: «Вы молодец, что вовремя пришли, что заметили, что привезли». А тут всё наоборот: это собака «привезла» к ним газовщика. Своим упорством, своим «не дам закрыть», своей странной, но очень логичной паникой.
Мы можем сколько угодно шутить, что «собаки лучше людей». Это, конечно, упрощение. Но иногда, когда вспоминаю Ричарда, хочется повесить в коридоре клиники табличку:
«Если ваша собака внезапно стала «чудаковатой» — не спешите её перевоспитывать. Сначала посмотрите, от чего именно она вас так настойчиво оттаскивает».