Отцовское сердце разрывалось на части, но Александр Петрович молчал. Молчал, глядя на то, как его средняя дочь, Лера, крутит хвостом, закручивая в него маленького Мишутку.
Сейчас они сидели на её кухне, заставленной техникой и дорогущей кофемашиной – подарок одного из мужчин Леры.
– Пап, не смотри на меня такими глазами, будто я котенка в унитаз спустила, – Лера отхлебнула латте. Голос у неё был хрипловатый, красивый, таким и пела когда-то в институте. – У Миши все есть. Любовь, внимание, игрушки. Трое мужчин, которые готовы ради него горы свернуть. И это лучше, чем один, который, как тень, появляется раз в месяц.
– Это не жизнь, Лера! Это публичный дом какой-то! – не выдержал Александр Петрович, ударив ладонью по стеклянной столешнице. – Ребенок не может иметь трёх отцов! Ты ему в голове кашу устраиваешь, а потом удивляешься, почему он ночью плачет!
– Он не плачет, он спит как сурок и просыпается с улыбкой. А каша в голове, пап, бывает от одиночества и от скандалов, а не от избытка ласки. Я сама через это прошла, помнишь?
Укол был точным и болезненным. Брак Александра Петровича с матерью Леры давно рассыпался в прах, оставив после себя ссоры и взаимные упреки. Лера была подростком и застала самый пик. Старший, Максим, уже сбежал в институт, младшая, Юлька, была еще слишком мала. А Лера… Лера впитывала всё, как губка.
– При чем тут я? – глухо спросил он. – Я о внуке беспокоюсь. Он же уже говорит хорошо. И вот сегодня, когда я забрал его из сада…
История жгла ему горло. Он приехал раньше, заглянул в раздевалку младшей группы. Мишутка, пухленький, кудрявый, строил с двумя мальчишками башню из кубиков. И один из мальчишек, сопливый блондин, ткнул в него пальцем и сказал что-то. Миша нахмурился, потом ярко, отчетливо заявил:
– У меня три папы! Самый сильный – дядя Стас, он качает железо! Самый умный – дядя Кирилл, он мне звезды показывает! А самый веселый – дядя Ян, он на гитаре играет и на руках носит!
Тишина воцарилась в раздевалке. Взгляды других родителей – смесь осуждения и любопытства. Воспитательница, милая девушка, покраснела и засуетилась. А Александр Петрович почувствовал, как земля уходит из-под ног.
– …И что? – Лера приподняла бровь. – Гордо сказал? Молодец. Не стал реветь и оправдываться. Значит, все правильно делаю.
– Правильно?! – Александр Петрович вскочил, и стул с грохотом упал на пол. – Да ты с ума сошла! Ты сделала сына посмешищем! Завтра эти детишки начнут его дразнить! Три папы, уму непостижимо! Ты хоть думаешь, что творишь?!
– Я думаю о том, чтобы у моего сына никогда не было вопроса, любим ли он! – Лера тоже встала, ее глаза засверкали. – Чтобы он не рыдал ночами в подушку, потому что папа снова не приехал, забыл про день рождения! Чтобы он не видел, как мама унижается, выпрашивая алименты! У него есть я и есть три надежных мужчины, которые его обожают. Каждый по-своему. Это его богатство.
– Это не богатство, это – патология! – закричал Александр. – Ты его калечишь! Ты растишь его в тени своих больных фантазий! Мир не такой, Лера! Мир жестокий, он не примет твою розовую реальность! Для людей это распущенность.
– А я и не собираюсь его в этот твой жестокий мир сразу выпускать! – парировала дочь. – Если будут проблемы в саду – заберу. Буду сама заниматься, водить по кружкам. К школе окрепнет, поймет всё сам. И решит, как кого называть.
– Он уже решил! Он их всех папами зовет, потому что ты ему так сказала! Ты внушаешь ему это!
Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появился Миша, прижимая к груди плюшевого медведя. Большие синие глаза, точь-в-точь Лерины, смотрели с немым вопросом.
– Мама? Деда? Вы ругаетесь?
Голосок был тихий, испуганный. Александр Петрович почувствовал, как вся ярость из него уходит, сменяясь нежностью. Лера первая пришла в себя, подхватила сына на руки.
– Нет, солнышко, мы не ругаемся. Мы… бурно обсуждаем. Деда переживает, что у тебя в садике могут быть сложности.
– Какие сложности? – Миша уткнулся носом в её шею.
– Ну… некоторые детки могут не понять, что у тебя много любящих людей.
– А они глупые, – просто заявил Миша. – У Степы из группы только одна бабушка, и та злая. А у меня три папы, дедушка, и вы все добрые.
Александр Петрович отвернулся, глядя в окно на промозглый осенний двор. Он проигрывал. Проигрывал не только этот спор, но и битву за сознание внука. Лера создала свой мир и впускала туда только тех, кто играл по её правилам.
***
В гостях у старшего сына, Максима, было спокойно и вкусно пахло. Его жена, Наташа, хлопотала на кухне, двое ребятишек – семилетний Артем и пятилетняя Полина – носились по квартире. Устоявшийся быт, понятные правила. Максим, похожий на отца, но более мягкий, молча слушал.
– Ну что я могу сделать, отец? – развел он руками, когда дети убежали смотреть мультики. – Лера взрослый человек, и упрямая, как черт. Она с подросткового возраста всем доказывает, что её путь единственно верный. Помнишь, как она бросила мединститут после второго курса? Потому что «система калечит индивидуальность». Потом эти её путешествия автостопом, странные работы… Она всегда искала себя. И, кажется, нашла в таком… нетрадиционном материнстве.
– Это не материнство, это издевательство над психикой ребенка! – мрачно бубнил Александр. – И эти её ухажеры… Кто они? Что они за люди?
Максим вздохнул.
– Стас – инструктор по туризму. Грубоват, но, говорят, рубаха-парень. Кирилл – какой-то IT-шник, астроном-любитель. Ян – музыкант, играет в пабах. Все они, по словам Леры, прекрасно знают друг о друге, между ними нет конфликтов. Они… своего рода клуб по интересам. Интерес – моя сестра и её сын.
– Клуб… – с отвращением протянул Александр. – А ты с ними общался?
– На дне рождения Миши. Ну… Непривычно, конечно. Но вроде адекватные. Ребенка действительно любят. Ян, тот вообще, как клоун, всё время его смешил. Кирилл подарил телескоп игрушечный. Стас катал на плечах. Миша сиял.
– И что же, по-твоему, это нормально?
– Нормально? – Максим задумался. – Нет. Для меня нет. Я бы не смог. Но… отец, мир меняется. Семьи бывают разные. Главное, чтобы ребенку было хорошо. А ему, по всем внешним признакам, лучше некуда. Он общительный, развитый, ласковый. У него глазенки горят. Разве нет?
Александр Петрович не ответил. Он вспомнил эти глаза – испуганные, когда они с Лерой кричали. Горят? Да, но каким огнем? Не детской, чистой радостью, а каким-то неестественным, вымученным восторгом.
***
Младшая дочь, Юля, жила в другом городе. Они виделись редко, но говорили часто. Юлька была его отрадой – успешный дизайнер, замужем за таким же целеустремленным человеком, вместе они «покоряли мир», как они это называли. Никаких детей, только карьера, путешествия и удовольствия.
– Пап, отстань от Леры, – сказала Юлька по телефону, и в её голосе слышался легкий укор. – Она же счастлива впервые в жизни. У неё всё схвачено, всё под контролем. Три мужика на побегушках – это же мечта любой женщины!
– Юля, это же ненормально…
– А что такое норма? – перебила дочь. – Бабушка с дедушкой жили вместе сорок лет и ненавидели друг друга лютой ненавистью. Это норма? Вы с мамой развелись, потому что не смогли найти общий язык – это норма? Максим с Наташей живут, как два добрых соседа по коммуналке – и это норма? У Леры своя норма. Она выстроила систему, в которой ей и Мише комфортно. И эти трое идиотов её устраивают. Может, она их так и собирается держать, не выходя замуж. Своеобразный гарем.
– Юля! – возмутился Александр.
– Ну пап, не будь ханжой. Главное результат. А результат – довольный ребенок и цветущая мать. Чего тебе еще? Ты всегда ругал Леру, она казалась тебе «странной». Ну вот, она нашла свое «странное» счастье. Оставь её в покое.
После этого разговора Александр Петрович почувствовал себя окончательно одиноким. Его не понимали собственные дети. Они жили в каком-то другом измерении, где старые понятия о семье, долге, ответственности превратились в беспредел.
***
Кризис наступил через месяц. Лера позвонила поздно вечером. В голосе её не было прежней самоуверенности, только еле сдерживаемые слезы.
– Пап, приезжай к нам, пожалуйста.
– Что случилось? – сердце Александра ёкнуло.
– В садике… большой скандал. Приезжай.
Он мчался по темным улицам, проклиная все на свете. В душе, как ни странно, шевельнулось не только сострадание, но и горькое, гаденькое «я же предупреждал».
Лера открыла дверь. Она была бледная, без макияжа, в старом халате. Миша тихо хныкал в детской.
– Рассказывай, – жестко сказал Александр, не здороваясь.
Оказалось, что история с «тремя папами» не забылась. Дети – безжалостные существа. Кличка «Мишка-трипапочки» прижилась. Но сегодня произошло нечто большее. На утреннике, куда пришли родители, Миша, выходя читать стишок, радостно замахал рукой не только маме, но и Яну, который пришел с гитарой поддержать мальчика. А потом, когда воспитательница спросила: «Миша, а кто это к тебе пришел?», мальчик громко и четко ответил: «Это мой папа Ян! А еще у меня есть папа Кирилл и папа Стас, но они на работе!»
В зале повисла мертвая тишина, а потом раздался громкий, язвительный смех одного из отцов. Послышались шушуканья. Лера вскочила, чтобы что-то сказать, но её опередила другая мамаша, женщина с жестким лицом.
– Извините, конечно, но это уже переходит все границы. Вы там в своем… борделе разбирайтесь как хотите. Но зачем ребенку голову морочить? У него настоящий отец-то есть?
Завязалась перепалка. Воспитательница в слезах. Ян пытался что-то объяснить про «современные формы семьи». Его осадили. В итоге Лера, в слезах и с криком, схватила Мишу и убежала. Ребенок все видел, все слышал.
– Я завтра же забираю документы из этого дурдома! – сквозь слезы говорила Лера, укачивая уже заснувшего Мишу. – Неучи, ханжи, тупые обыватели!
– Перестань, – устало сказал Александр. – Это не они тупые, это ты наивная. Ты сама создала эту ситуацию. Ребенок стал разменной монетой в твоем видение мира. Против меня, против правил, против «обывателей». Но страдает-то он!
Лера молчала, глядя в окно.
– Что теперь будет? – спросил отец тише.
– Не знаю. Буду учить его дома. Найму репетиторов к школе.
– А общение? Друзья? Он же будет как волчонок, один.
– Будут друзья на кружках. Вон, у Стаса на скалодроме дети занимаются… – голос её дрогнул. Она понимала всю шаткость этих планов.
– Лера… а может, хватит? – осторожно начал Александр. – Может, выбрать кого-то одного, самого достойного, и построить нормальную семью? Для Мишиного блага.
Она резко обернулась, и в её глазах снова вспыхнул знакомый, вызывающий огонь.
– Нормальную? Как у тебя с мамой? Или как у Максима? Спасибо, не хочу. Я не буду подстраиваться под чьи-то рамки. Я не буду врать сыну, что один из тех, кого он любит, вдруг перестал быть ему близким, потому что так «правильно». Это было бы предательством.
– Ты уже предала его, обрекая на насмешки! – не сдержался Александр.
– Лучше насмешки, чем ложь! – парировала она. – Он вырастет и поймет, что мама не стала врать ему ради спокойной жизни. Что она боролась за право любить и быть любимой так, как она считает нужным!
Они снова говорили на разных языках. Разрыв был слишком глубок.
***
Через неделю Лера забрала Мишу из сада. Началась жизнь по новому графику: развивающие занятия дома, плавание, английский, рисование. Миша спрашивал про детей из группы, потом перестал. Он стал тише, задумчивее. Когда к ним приходили «папы», он радовался, но уже без прежней безудержной восторженности. Как будто тень от тех событий в саду легла на него.
Александр Петрович приходил часто, помогал с уроками, водил в зоопарк. Он заметил, что теперь Миша называет Стаса, Кирилла и Яна просто по именам. Больше не было этого жутковатого «папа Стас, папа Кирилл». Когда он осторожно спросил об этом внука, тот, концентрируясь на раскраске, ответил:
– Мама сказала, что они мои самые лучшие друзья. А папа… папа – это тот, кто живет с мамой всегда. А они не живут. Они приходят в гости.
– И тебе так… не грустно? – затаив дыхание, спросил дед.
Миша поднял на него свои большие глаза.
– Немножко. Но мама говорит, что так лучше. Чтобы другие дети не дразнились.
В этих словах была детская, страшная логика. Лера не отступила, она просто сменила тактику. Переиграла реальность для ребенка. Но цена была видна невооруженным глазом: в глубине детских глаз поселилась не по годам серьезная осторожность.
Однажды вечером, провожая отца до лифта, Лера, уже без прежнего вызова, сказала:
– Знаешь, пап… Может, ты и был прав... частично. Миру всё равно до наших принципов, он ломает тебя. Но я не сдамся и не буду врать Мише. Я научу его быть сильным. Сильнее всех этих тупых условностей.
Александр Петрович посмотрел на дочь – упрямую, одинокую, сражающуюся с ветряными мельницами, в качестве которых выступало всё общество. И вдруг с неожиданной ясностью понял, что боится он не за Мишу. Не только за него. Он боится за Леру. Потому что ее стены, возведенные из принципов и протеста, становились всё выше. И однажды в этой крепости можно было остаться в полном, абсолютном одиночестве. Даже с тремя обожающими мужчинами за воротами и сыном на руках.
Он хотел сказать что-то, найти нужные, примиряющие слова. Но слова не приходили. Только тяжелый камень на душе.
Он просто кивнул, нажал кнопку лифта и вошел в кабину, увозя с собой горькое осознание: битва была проиграна. А расплачиваться, как всегда, придется тому, кто меньше всего виноват – маленькому мальчику с серьезными глазами, который уже усвоил, что слово «папа» может быть опасным, и от него лучше отказаться, чтобы не стать мишенью.