Когда Вера выходила замуж за Андрея, ей казалось, что ей невероятно повезло не только с мужем, но и с его семьей.
Андрей был «городской» — из интеллигентной семьи, где на полках стояли книги в одинаковых обложках, где за столом говорили не «жри давай», а «передай, пожалуйста, хлеб», и где даже спорили аккуратно, будто боялись уронить друг на друга лишнее слово. Для Веры, выросшей в деревне, это все сначала было как музей: красиво, тихо, немного страшно, потому что «вдруг сделаю что-то не так».
Она была не глупая и не «простушка». Просто другая. У Веры все было прямее: сказала — сделала; любишь — показывай; если надо помочь — помогай, а не рассуждай, почему это «не твоя зона ответственности».
Но самое удивительное — свекровь.
Татьяна Викторовна была моложавая, ухоженная, с короткой стрижкой и ровной осанкой. Она умела улыбаться так, что Вера сразу успокаивалась. Не задавала вопросов «а кто твои родители», не поджимала губы, не давала советов на каждый вдох. Наоборот: сдержанно радовалась, хвалила Веру за аккуратность, иногда приглашала на выставку или в театр — и это было по-настоящему приятно, потому что Вера чувствовала: ее не «тянут в приличное», ее просто зовут в жизнь семьи.
— Ты очень теплая, Вера, — говорила Татьяна Викторовна. — Мне это нравится.
И Вера ей верила.
Они действительно сблизились. Вера могла приехать к свекрови на чай, и та не превращала это в допрос, а просто рассказывала про работу, про коллег, про какие-то смешные случаи. Вера уходила домой и думала: вот бы всем таких свекровей.
Андрей, конечно, радовался.
— Я же говорил, мама нормальная, ее не надо бояться, — улыбался он. — Она просто… аккуратная.
Вера, кивая, думала: да, аккуратная. Но душевная же.
Пока не родился ребенок.
* * *
Сын у них появился в конце осени — маленький, розовый, с капризным характером, который они распознали не сразу.
Первые две недели Вера держалась на одном дыхании: гормоны, усталость, адреналин — все смешалось в одну вязкую кашу. Она почти не спала, кормила по часам, качала, переодевала, снова кормила, снова качала. Андрей помогал — насколько мог. После работы брал малыша на руки, носил по квартире, бормотал что-то ласковое, но сын будто чувствовал усталость взрослых и капризничал еще сильнее.
— Он просто сложный, — сказала как-то педиатр. — Такое бывает. Нервная система. Перерастет.
Слово «перерастет» прозвучало для Веры как приговор без срока. Перерастет — когда? Через месяц? Через год? Через пять лет?
Вера в те ночи думала только об одном: нужна помощь.
Ее мама, Нина Павловна, была далеко, в деревне. И Вера, конечно, не хотела сразу кричать «мама, спасай». У мамы хозяйство, огород, куры. Да и вообще… Вера же взрослая, замужняя, городская жизнь. Она хотела справиться сама.
Но рядом была свекровь.
И Вера была уверена: сейчас все логично сложится. Бабушка поможет. Не каждый день, конечно, но хотя бы… хотя бы несколько раз в неделю. Иногда посидит, чтобы Вера поспала. Иногда погуляет, чтобы Вера помыла голову и поела горячее. Ведь так всегда было в семьях: родился ребенок — бабушки включаются.
Она даже не воспринимала это как «услугу». Это было как воздух.
Однажды утром, после ночи, когда сын кричал почти без перерыва, Вера набрала Татьяну Викторовну.
— Татьяна Викторовна, здравствуйте… — сказала она, стараясь говорить бодро, но голос все равно звучал хрупко. — Вы не могли бы приехать сегодня? Я просто… совсем без сна. Хоть на пару часов.
Пауза в трубке была короткой, но Вера успела почувствовать ее кожей.
— Верочка, — сказала Татьяна Викторовна мягко. — Сегодня я не могу. У меня работа, потом встреча. Давай лучше в субботу? Я приеду, мы вместе чай попьем, я с малышом посижу часик.
— Часик… — Вера даже не сразу повторила это вслух, она как будто внутри себя проверяла слово на вкус.
— Да, — спокойно подтвердила Татьяна Викторовна. — Час-полтора. Ты за это время отдохнешь, примешь душ.
Вера замолчала.
Она не хотела звучать наглой. Но внутри у нее поднялось что-то острое: часик?
Она сказала осторожно:
— Татьяна Викторовна, извините… но это же совсем мало. Он сложный. Мне иногда просто нужно поспать. Хоть три часа.
— Вер, — голос у свекрови стал чуть суше, хотя все равно вежливый. — Я понимаю. Но у меня своя жизнь. Я работаю. Я не могу быть вашей няней.
Слово «няня» ударило Веру по щеке.
— Я не прошу няню, — сказала Вера, и у нее дрогнуло горло. — Я прошу помощи. Обычной. По-семейному.
Татьяна Викторовна вздохнула.
— По-семейному — это не значит круглосуточно. Я готова помогать, но в разумных рамках. Раз в неделю — вполне.
Вера почувствовала, как у нее начинает трястись рука, которой она держит телефон.
— Раз в неделю… — повторила она. — А что мне делать остальные шесть дней?
— Вера, у тебя есть муж, — спокойно сказала свекровь. — Он отец ребенка. Вы справитесь. Многие справляются.
Вера хотела сказать: «многие справляются, потому что им помогают». Но проглотила.
Потому что спорить по телефону было бессмысленно.
Она закончила разговор вежливо. Даже поблагодарила. Положила телефон и сидела на кухне, глядя на чашку с остывшим чаем.
В комнате сын снова закричал.
И Вера вдруг почувствовала не просто усталость — а обиду. Как будто ее красиво, аккуратно, интеллигентно оставили одну.
* * *
Через пару дней Татьяна Викторовна действительно приехала — по договоренности, как на деловую встречу.
Сняла пальто, принесла пакет с фруктами, улыбнулась малышу.
— Ну здравствуй, маленький, — сказала она ласково.
И правда потетешкала его. Взяла на руки, походила по комнате, поговорила с ним тихим голосом. Вера в этот момент даже почувствовала облегчение: вот, она же умеет. Она же добрая.
— Татьяна Викторовна, — осторожно начала Вера, когда свекровь уже собиралась уходить. — А можно… вы в следующий раз подольше? Я правда… я не успеваю даже нормально поспать.
Свекровь посмотрела на нее внимательно. Не зло. Но как на взрослого человека, которому пора принять реальность.
— Верочка, — сказала она. — Я понимаю, что ты устала. Но я не собираюсь превращать свою жизнь в обслуживание вашего быта. Я бабушка. Мне приятно увидеть внука, помочь немного. Но у меня есть работа, у меня есть свои планы. Я молодая женщина, Вера.
— Молодая… — Вера не удержалась. — Вам пятьдесят четыре.
— Именно, — спокойно сказала Татьяна Викторовна. — И я не считаю, что в пятьдесят четыре женщина обязана быть бесплатной нянькой.
Вот оно опять.
Вера вспыхнула:
— Да почему вы все время говорите «нянька»? Я не прошу вас жить у нас! Я прошу хотя бы иногда приехать — чтобы я могла поспать. Разве это не нормально?
Свекровь чуть приподняла брови.
— Нормально — по-разному. У вас в деревне, возможно, принято, что бабушка бросает все и переезжает к детям. В городе иначе. Женщины работают, живут своей жизнью. И это тоже нормально.
Вера услышала «у вас в деревне» и почувствовала, как ей стало жарко. Ей показалось, что ее мягко, культурно поставили на место. Не как невестку — как «деревенскую», которая не понимает современных правил.
— То есть вы считаете, что семья — это когда каждый сам по себе? — спросила она резко.
— Я считаю, что семья — это когда уважают границы друг друга, — ответила Татьяна Викторовна.
Вера почти рассмеялась. Не от веселья — от бессилия.
— Границы… — сказала она. — Я тоже знаю это слово. Но я не знала, что «границы» — это когда внука можно любить час в неделю, а остальное время ты занята собой.
Татьяна Викторовна устало посмотрела на нее.
— Вера, ты сейчас говоришь на эмоциях. Я не холодная. Я просто не готова жить вашей жизнью.
Она надела пальто, улыбнулась на прощание, как будто ничего страшного не произошло.
— Позвони, если будет что-то срочное, — сказала она. — Но давай без ожиданий, что я буду всегда доступна.
И ушла.
Вера закрыла дверь и прижалась к ней лбом. Ей хотелось выть.
* * *
Андрей пришел вечером и сразу понял, что в квартире напряжение.
— Что случилось? — спросил он.
Вера рассказала. Не театрально, без истерики. Просто как факт: мама твоя не хочет помогать. Считает, что раз в неделю — достаточно. А я… я на грани.
Андрей нахмурился.
— Она не обязана, Вер.
Вера смотрела на него и не верила, что слышит это от мужа.
— Не обязана… — повторила она. — То есть мне просто развалиться тут — и все?
— Ты не развалишься, — сказал Андрей. — Я помогу. Мы справимся. И… мама правда живет иначе. Она всю жизнь строила карьеру. Ей тяжело перестроиться.
Вера почувствовала, как у нее внутри поднимается новая волна — не на свекровь даже, на мужа.
— А мне легко? — сказала она тихо. — Мне легко, Андрей?
Он замолчал. Потом подошел и обнял ее.
— Прости, — сказал он. — Я просто… я между вами. Я не знаю, как правильно.
Вот это было честно. И от этого стало еще грустнее.
Вера в ту ночь снова не спала. Кормила, качала, слушала, как Андрей ворочается рядом, потому что ему утром на работу, а ей… ей утром опять в эту бесконечную смену.
И в какой-то момент она поняла: она не может ждать. Не может спорить о «границах» и «традициях». Ей нужен человек, который приедет и поможет.
Она набрала маму.
— Мам, — сказала Вера, и голос у нее сразу стал детским. — Ты можешь приехать?
Нина Павловна молчала секунду.
— Что, тяжело? — спросила она просто.
И Вера заплакала.
— Тяжело, мам.
— Ладно, — сказала мама. — Завтра сяду на автобус. Куры меня переживут. Ты тоже не железная.
* * *
Мама приехала через день — с сумкой, из которой пахло деревней: сухими травами, хлебом, морозом. Она вошла в квартиру, посмотрела на Веру, на ее серое лицо и сразу все поняла.
— Господи, доченька, — сказала она и даже ругать не стала. — Ты хоть ела что-нибудь?
Потом она взяла малыша на руки — уверенно, по-хозяйски, будто всю жизнь только этим и занималась. И ребенок, как ни странно, притих. Как будто почувствовал другой ритм.
Вера ушла в комнату и впервые за много дней легла спать днем. Просто легла — и провалилась, как в яму.
Когда она проснулась, в квартире было тихо. На кухне шипел чайник. Мама резала что-то на салат и напевала себе под нос. Андрей сидел рядом и чистил картошку — неловко, но старательно.
— Проснулась? — улыбнулась мама. — Ну и славно. Иди ешь.
Вера села за стол, взяла в руки теплую чашку и вдруг почувствовала, как к ней возвращается жизнь.
Она посмотрела на маму и подумала: вот она — помощь. Не «часик раз в неделю», не «границы». Просто — приехала и сделала.
С другой стороны, она вспомнила Татьяну Викторовну — ее уверенный голос, ее «я молодая женщина», ее «не делайте из меня няньку». И Вера вдруг поняла, что это тоже не злодейство. Это другой мир. Другая философия. Человек, который не хочет растворяться в чужом быте — даже если этот быт называется «семья».
Вера не знала, кто прав.
Ей хотелось, чтобы свекровь была «как мама». Но свекровь не была. И, возможно, не обязана была быть. Но… осадочек остался.
Позже, уже вечером, когда мама уложила малыша и Вера впервые за неделю почувствовала, что может просто сидеть и смотреть в окно, Андрей тихо сказал:
— Спасибо вам. Я… я не ожидал, что вы так быстро приедете.
Нина Павловна хмыкнула.
— А чего ожидать? — сказала она. — Ребенок же. Дочь же. Тут не думают долго.
Вера посмотрела на мужа, потом на маму — и поняла, что их новая жизнь с ребенком будет строиться не из красивых теорий, а из конкретных поступков. Из того, кто способен подставить плечо, когда тебе плохо.
А Татьяна Викторовна… она, наверное, придет в воскресенье на часик. Принесет фруктов, улыбнется внуку, аккуратно уйдет.
И это тоже будет частью их семьи. Просто другой.
И Вера, возможно, когда-нибудь научится принимать ее без обиды. Но сейчас ей было достаточно того, что на кухне сидит мама, в комнате спит сын, а в душе наконец стало чуть-чуть тише.
Автор: Алевтина Игнатьева
---
---
Янтарные бусы
– Зинка, совесть у тебя есть? – Чубкина, руки в боки, ноги на ширине плеч, раззявила варежку, хрен заткнешь, – я тебя спрашиваю, морда ты помойная? А? Глаза твои бесстыжие, напаскудила, и в сторону? Я не я, и лошадь не моя? А ну, спускайся! Спускайся, я тебе говорю.
Зинка сидела на крыше. Как она туда забралась, и сама не помнит. Но от Чубкиной Людки и в космос улетишь, не заметишь. Страху эта бабенка нагнать может. У нее не заржавеет. С крыши Чубкина кажется не такой уж и большой: кругленький колобок в халате. Но это – оптический обман: у Чубкиной гренадерский рост, и весит Чубкина, как хороший бегемот.
«И угораздило меня… - нервно думает Зинка, - Теперь век на крыше сидеть буду».
Ее раздражало, что Чубкина орала на всю ивановскую, позоря несчастную Зинку. Хотя чего тут такого удивительного? Зинка опозорена на весь поселок не раз и не два. Зинка – первый враг супружеского счастья, кошка блудная. Так ее величают в Коромыслах, большом селе Вологодской области. Зинку занесли сюда жизненные обстоятельства, о которых она предпочитала молчать.
Зинка задолжала кое-кому очень много рублей. Пришлось продавать квартиру. Дяди в кожаных куртках попались гуманные. В чистое поле ее не выгнали, отправили Зинку в село, в домик о трех окнах и дряхлой печке – живи, радуйся, и не говори, что плохо с тобой поступили. Пожалели тебя, Зинка, ибо ты – женского полу, хоть и непутевая. Так что можешь дальше небо коптить и местных баб с ума сводить. Это твое личное дело, и дядей не касается, тем более, что натешились тобой дяди вдоволь! Скажи спасибо, что не продали Суренчику – сидела (лежала, точнее) бы у него, пока не подохла.
Зинка коптила и сводила с ума. Местный участковый Курочкин зачастил в храм, где задавал один и тот же вопрос:
- За что? Чем я провинился, Господи?
Господь молчал, сурово взирая с иконы на Курочкина, словно намекал Курочкину на всякие блудные мыслишки, которые тоже гуляли в круглой Курочкинской голове. А все из-за Зинки, так ее растак, заразу. Мало того, что мужичье в штабеля перед Зинкой укладывалось, так и Курочкин, между прочим, уважаемый всеми человек, закосил глазами и носом заводил. Сил не было держаться – Зинка манила и кружила несчастную Курочкинскую башку.
Дело в том, что Зинка уродилась на свет писаной красавицей. Джоли отдыхает, короче. Все, ну буквально все в ней было образцом гармонии и совершенства. И зеленые глаза, и брови, и алчные, зовущие к поцелую губы, и высокая грудь, и тоненькая, тоненькая талия, как у Анжелики на пиратском рынке. И вот это создание, достойное кисти Ботичелли, родилось в простой рабочей семье! Папка с мамкой и рядом не стояли. Обыкновенные вологодские физиономии, носики картошкой, глаза пуговицами и щербатые рты.
Папка Зинки всю жизнь потом жену травил:
- Не мое, - говорил, - изделие! Где, - говорил, - сработала?
. . . дочитать >>