До сих пор не знаю, что было страшнее: она сама или то, во что мы все её превратили. Но по порядку.
Мы приехали в «Рассвет» в тот ноябрьский уик-энд, когда природа уже не шелестела, а скрипела. Холодная позолота листьев, чёрные голые ветви и гулкая, давящая тишина. Сезон был закрыт, из шестидесяти участков обитаемы от силы пять. Мы с Леной хотели только укрыть розы, проветрить дом и уехать. Последнее, чего я хотел, — это очередной стычки с Тамарой Ивановной.
Она была нашим местным бедствием. Немолодая, сухая, с лицом, навеки сложившимся в гримасу недовольства. Она ссорилась со всеми из-за межи, крала яблоки через забор, писала жалобы в правление на шум мангалов и плач чужих детей. Её ненавидели молчаливо и единодушно. В тот день искрой стал мой сын Мишка, который, играя в мяч, случайно закатил его к ней на участок. Пытаясь достать, слегка наклонил старую, прогнившую сетку рабицы.
Вопль был слышен, кажется, на всё СНТ. Она выскочила, словно из-под земли, в стёганой куртке и мужских валенках. Не кричала, а шипела, как разъярённая кошка, тыча костлявым пальцем в сторону Мишки.
— Опять ваше шпаньё! Всё сломают, всё испортят! Гадёныши! Я вас заставлю отвечать! Каждого!
Я попытался извиниться, предложил починить. Но её чёрные, невероятно живые глаза смотрели сквозь меня, будто я был пустым местом.
— Не надо мне вашего ремонта. Вы все тут… вы все одна порода. Жадные. Землю мою отравляете дыханием своим.
Она резко развернулась и скрылась в своём доме — тёмном, низком, с глухими ставнями, который всегда казался нахмуренным.
Вечером было собрание у председателя, дяди Вити. Все четверо присутствующих — мы, супруги Гордеевы с соседнего участка и сам дядя Витя — пили чай и обсуждали, как бы коллективно «поставить её на место». Речь шла о том, чтобы официально потребовать от неё прекратить террор, а в случае отказа — начать процедуру исключения из СНТ за систематические нарушения. В самый разгар этого бурчания в дверь, не стуча, вошла она.
Тишина повисла тяжёлой, влажной тряпкой. Она обвела всех нас тем же остекленевшим взглядом.
— Совещаетесь? Про старуху дуру? — её голос был скрипучим, но тихим. — Хорошо. Запомните этот день.
Она вынула из кармана что-то маленькое и тёмное — похожее на сушёный гриб или корень — и швырнула в середину стола. Предмет с глухим стуком упал на клеёнку.
— Моё вам на прощание.
И ушла, хлопнув дверью. Все переглянулись. Дядя Витя, обычно красноречивый, побледнел.
— Чёрт… Чёрт возьми, — пробормотал он. — Она совсем тронулась.
Мы вышли из его дома поздно. Воздух был морозным и неподвижным. И тогда я почувствовал запах. Сладковатый, приторный, но с густой горькой основой — как мёд, смешанный с полынью и тлением. Запах шёл с участка Тамары Ивановны.
— Чем это она там травит? — фыркнула Лена, закутываясь в шарф.
Я посмотрел в сторону её дома. В единственном окне, где обычно горел тусклый свет, теперь было темно, но мне показалось, что там что-то шевельнулось. Не внутри, а снаружи, у самой стены. Что-то низкое и быстрое.
Ночью началось.
Сначала заскулила и забилась в конуре наша старая собака, Нора. Потом она просто умолкла. Навсегда. Мы нашли её утром с широко открытыми, полными ужаса глазами, но без единой царапины.
Потом Лена взглянула на наши розы и ахнула. Вчера ещё просто укрытые лапником кусты сегодня почернели. Не засохли, а именно почернели, будто облитые сажей или выгоревшие изнутри. И этот чёрный цвет, казалось, медленно полз по стеблям к земле.
А вечером пришли звуки.
Не крики, не вой. Быстрое, очень лёгкое шуршание. Будто кто-то бежит по нашему заснеженному огороду неглубокими, частыми шажками. Круги. Всё время круги вокруг дома. Я выходил с фонарём — ничего. Следов на первом снежке не было. Но стоило мне зайти, шуршание возобновлялось, теперь уже ближе, под самые стены. Оно царапалось по обшивке. Не когтями, а чем-то сухим и цепким, как стебли бурьяна.
Мы позвонили Гордеевым. У них было то же самое. А у дяди Вити в колодце всплыли и плавали кверху брюхом все его караси. Мёртвые, с бельмами на глазах.
— Хватит, — сказал дядя Витя, когда мы собрались у него, запирая двери на все замки. Его руки тряслись. — Надо рассказать. О Тамаре. То, о чём никто не говорил вслух.
История была старой и пыльной, как архивы сельсовета.
Лет сорок назад, когда СНТ только организовывалось, здесь жили первые председатели, супруги Крюковы. У них была дочь, восьмилетняя Леночка. Весёлая, русоволосая девочка. А Тамара, молодая, некрасивая и замкнутая, жила с матерью-алкоголичкой на самом краю посёлка. Её дразнили, избегали. Она отвечала злобой. Шептались, что она ворожит: у кого корова - молоко скиснет, у кого забор сгниёт — винили её.
Однажды Леночка пропала. Искали всем посёлком три дня. Нашли в лесу, в овраге. Не тело. Её ярко-красную шапочку. И больше ничего. Следствие зашло в тупик.
— А через неделю, — дядя Витя понизил голос до шёпота, — Тамара пришла на общее собрание. Не с той уже. Словно каменная. И на ладони у неё… у неё был странный, скрюченный корень, похожий на маленького человечка. Она сказала, что нашла его там же, в овраге. Что это «лесной страж». И посадила его у себя в огороде. С тех пор… с тех пор всё и началось. Кто её обижал — у того урожай сгнивал на корню. Кто сплетничал — того по ночам душила кошмарами. Крюковы не вынесли горя и уехали первой же зимой. Их дом… их дом купила Тамара. За бесценок.
Мы слушали, и по коже бежали мурашки. Это была не просто сказка. Это было объяснение.
— Она не призрак, — прошептала Лена. — Она… она как паразит. Она кормится нашей враждой. Нашим страхом перед ней. А тот корень… это якорь. Источник.
Стало ясно: убежать не получится. Дорогу уже замело таким странным, вязким снегом, что машина буксовала, не проехав и метра. Телефоны молчали. Мы были в ловушке. А «оно» — то, что шуршало по ночам, что отравило воду и убило розы, — было её оружием. Воплощением той старой, детской обиды, что за сорок лет выросла в чудовище.
Идея родилась от отчаяния. Она сильна, пока мы разобщены, пока мы боимся поодиночке. Значит, нужно сделать то, чего в этом посёлке не делали никогда — объединиться. Не для ссоры, а для одного общего действия.
Мы вчетвером — я, Лена, Гордеевы и дядя Витя — пошли по темным участкам, стуча в окна к тем немногим, кто ещё оставался. Рассказывали. Не о ведьме, а о том, что нужно вырвать её корень. Буквально. Сначала нам не верили, называли сумасшедшими. Но когда мы показали на чёрные розы, на мёртвую собаку, когда тихий Василий Петрович сказал, что у него вот уже три ночи подряд что-то ходит по крыше… люди согласились.
Ранним утром, когда серый свет едва боролся с туманом, мы все — семь человек — собрались у калитки Тамары Ивановны. У нас были лопаты, вилы и один топор. Не как оружие, а как инструменты.
Она вышла на крыльцо, увидев нас. Но на её лице не было страха. Была холодная, всепоглощающая ярость.
— Пришли? — прошипела она. — Пришли отнимать последнее? Хорошо. Пожинайте.
Она что-то крикнула на языке, которого не могло быть, резким, птичьим криком. И из-за дома, из-под земли, из самого леса, навалился тот самый сладковато-горький запах полыни. Туман сгустился, и в нём зашевелились тени. Неясные, низкие, бегущие. Заскрипели ветви старых яблонь, потянувшись к нам, будто живые руки.
— В огород! К грядке у западной стены! — закричал дядя Витя.
Мы бросились вперёд, сквозь этот движущийся, враждебный туман. Что-то царапало нам ноги, цеплялось за одежду сухими колючками. Василий Петрович вскрикнул и упал — лиана старого хмеля обвилась вокруг его лодыжки, как удав. Мы рубили её, тащили его дальше.
Грядка была там, где и говорил дядя Витя. Посреди аккуратно перекопанной земли рос один-единственный куст. Не овощ, не цветок. Толстый, искривлённый стебель, покрытый серой, словно мёртвой, корой, а на верхушке — несколько тёмных, маслянистых ягод. И от него по земле во все стороны расходились жилистые, почти чёрные корни.
Тамара Ивановна выбежала к нам, её лицо исказилось нечеловеческим усилием. Воздух загудел. Земля под ногами затряслась.
— Не смейте! Он мой! Они все были мои! — её крик был полон такой одинокой, вселенской боли, что на миг сердце сжалось.
Но было поздно. Я вонзил лопату в землю у самого корня. Гордеев — рядом. Лена и другие откапывали землю руками. Растение сопротивлялось. Оно было невероятно крепким, и когда лопата перерубила главный корень, раздался звук — не хруст, а тонкий, высокий визг, будто плачет ребёнок.
И всё остановилось.
Туман рассеялся мгновенно, как не бывало. Ветви яблонь замерли. Сладко-горький запах сменился запахом обычной сырой осенней земли.
Мы обернулись. Тамара Ивановна стояла на коленях у крыльца своего тёмного дома. Не ведьма. Просто очень старая, очень несчастная женщина. Она смотрела на свои пустые, дрожащие руки, и по её жёстким щекам текли слёзы.
— Леночка… — прошептала она так тихо, что мы едва расслышали. — Прости…
Мы ушли, оставив её там. Никто не знал, что сказать.
На следующий день она исчезла. Дом стоял пустой. А дядя Витя, копаясь в старых бумагах, нашёл одну невнятную записку в архивах того несчастного дела: соседка, теперь уже давно покойная, показывала, что в день пропажи видела, как наша Тамара, тогда ещё девочка-подросток, разговаривала с Леночкой Крюковой на опушке. О чём — не слышала. Но Леночка потом побежала в лес, будто её кто-то звал. А Тамара смотрела ей вслед с таким странным, сосредоточенным выражением.
Что это было? Зависть к счастливому ребёнку? Желание сделать больно тем, кто её не принимал? Или нечто большее, тёмное, что нашептал ей тот самый лес, и что она потом, сама того не понимая, принесла к себе в огород в виде скрюченного корешка?
Мы никогда не узнаем. Знаем только, что проклятие кончилось. Розы на следующую весну, к нашему изумлению, дали побеги. Правда, не алые, а белые, почти фарфоровые. Чистые.
А в лесу, в том самом овраге, через неделю после тех событий, дети из соседней деревни нашли истлевшие за четыре десятилетия останки. И маленькие, когда-то красные, ботиночки.
Больше Тамару Ивановну в «Рассвете» никто не видел. Иногда только, в полнолуние, мне кажется, я слышу тот самый сладковато-горький запах полыни. Но, возможно, это просто память. Память о том, во что может превратиться человеческая обида, если её вовремя не вырвать с корнем.
Прошло пять лет с той ночи, когда мы вырвали корень.
СНТ «Рассвет» больше не напоминает ту застывшую, проклятую осень. Посёлок ожил. Продались старые участки, приехали новые молодые семьи с детьми и смехом. Кто-то из старожилов уехал, не в силах забыть, но многие остались. Дядя Витя, например, теперь разводит не карасей, а декоративных японских карпов – кои. Говорит, чтобы вода помнила только красоту.
Участок Тамары Ивановны долго стоял пустым, обрастая бурьяном. Его купила пара московских архитекторов. Они сломали старый тёмный дом, выкорчевали все остатки сада и построили лёгкий, светлый дом с огромными окнами. Говорят, земля там была удивительно плодородной, хоть и пахла немного странно – сладковато, как мёд, и горько, как полынь. Но первый же сезон всё перебило ароматом лаванды, которую они засадили вдоль забора.
Те розы, что почернели тогда, – наши белые, фарфоровые розы – теперь гордость всего СНТ. Они цветут невероятно пышно, и их аромат чистый, холодный, без единой ноты увядания. Люди специально приходят посмотреть. Иногда кто-то из новых спрашивает: «А что это за сорт? Откуда?» Мы с Леной переглядываемся и отвечаем просто: «Местный, неприхотливый. Пережил одну суровую зиму».
Ту самую грядку, где рос тот корень, новые хозяева не нашли. Перекопали всё. Но однажды, уже на второй год, их маленькая дочка принесла с прогулки удивительную находку – камень, идеальной формы, похожий на скрюченного человечка. Девочка не хотела с ним расставаться, твердила, что он «грустный, и его надо согреть». Родители, просвещённые люди, лишь посмеялись. Камень какое-то время лежал на полке в детской, а потом куда-то запропастился. Наверное, выбросили.
Я больше не слышу шуршания по ночам. И запах полыни во сне приходит редко. Только иногда, в самую глухую осеннюю ночь, когда ветер гудит в проводах, мне кажется, будто за окном, в кромешной тьме, кто-то стоит и молча смотрит на свет наших окон. Не со злом. С вопросом. Или с упрёком. Тогда я встаю, проверяю замок на калитке (хотя давно уже в этом нет нужды) и смотрю в чёрный квадрат сада, туда, где когда-то был её огород. Там теперь светится фонарь новых хозяев, мягкий и жёлтый.
Страх ушёл. Осталась… невидимая печать. Знание о том, что зло здесь не приходило извне. Оно выросло тут же, среди нас, из семян общего равнодушия и личной, невысказанной боли. Его не победили героически. Его просто, всем миром, выдернули, как сорняк. И земля, хоть и залечила рану, помнит всё.
Мы все, кто был тогда, теперь здороваемся чуть теплее, помогаем без лишних слов. Иногда, на общих праздниках, когда затихают разговоры, мы ловим на себе взгляды друг друга – дяди Вити, Гордеевых. И в этой тишине между нами проносится нечто большее, чем воспоминание. Молчаливая клятва. Клятва больше никогда не давать обиде прорастать так глубоко. Ни в своей земле, ни в своей душе.
А в лесу, на краю того оврага, где нашли ботиночки, теперь стоит простой деревянный крест. Не от церкви. От нас. Без имени. Просто крест, обвитый живым плющом. И каждый год, в конце сентября, кто-то неизвестно от кого кладет к его подножию одну-единственную, идеально белую розу.
Снег ложится на неё, но она не чернеет. Она просто тихо уходит под снег, чтобы следующей весной наши кусты снова зацвели – чисто, холодно и без прошлого.
Мой канал на Rutube "СТРАШИЛКИ НА НОЧЬ"
Страшные истории - подборка
Любите страшные истории? Подписывайтесь на канал, ставьте палец вверх и пишите комментарии! Отличного Вам дня!
