Утром река Вейга была как зеркало, только матовое — лед молодой, тонкий снег рассыпался по нему редкой сеткой. Деревья на берегу стояли в серебре инея, и воздух звучал так, будто каждое дыхание — это плевок пара в бескрайнюю тишину. Мы ехали на санях, волокли за собой бур и коробку с жерлицами, а собака, раскачивая широкую грудь, оглядывала замерзшие кочки и дорогу меж сосен.
Первое, что чувствуется на зимней рыбалке — время. Оно растягивается: секунды становятся медленнее, дни — короче. Сделал лунку — остановился, тепло из рук уходит в лед, и ты слушаешь. Слышишь, как под ногами подрагивает твердь, как внизу река будто дышит. Ставишь жерлицу, кладёшь второй крючок на запас, заливаешь термос крепким чаем, и вокруг — пустота, полная ожидания.
Мы пробурили ряд лунок там, где весной вода бы струилась ухабами. Вейга в эту пору не зима — она почти священное безмолвие: только редкий крик сороки, только звук капли, когда солнце за облаком чуть тёплеет. Первую поклёвку я почувствовал не сразу: жерлица дернулась, леска чуть вздрогнула, затем замирание, и сердце хлопнуло, как птица. Подсечка — и на льду вспыхнул серебристый брызг. Окунь, ещё с веснушками лба и острыми зубами, выглянул, словно смеясь: «Вот она — жизнь».
За лункой разговор тек легко, как чай из термоса. Дед рассказывал про свои первые выходы на Вейгу, про тот год, когда они промеряли лунки по трещинам в льду и ловили щуку крупнее охапки. Я слушал, и эти рассказы как будто добавляли к нашей рыбалке ещё одно измерение — прошлое, которое живёт в каждой дырке, в каждом следе оленя на берегу.
Щука была осторожней. Она приходила поздно, когда день начинал блекнуть и тени вдоль тростника вытягивались длиннее. Там, где вода глубже, жерлица дернулась туже, леска заискрила на морозе, и я почувствовал тот, редкий укол — знание, что бой будет ценой. Подсечка, и в лунке вспыхнуло нечто тёмное, тянущее вглубь. Борьба длилась несколько минут, но для нас это был маленький праздник: щука — на льду, в её пасти ещё блестели кусочки водорослей, и мы смеялись, будто вернули себе часть лета.
Солнце клонилось к закату, и небо покрылось розовыми и лиловыми разводами, которые отбрасывала на лед вода, словно акварель. Ставили палаточку только к тем, кто решил остаться: внутри жар был густой, как бархат, и запах горелых дров смешивался с копчёной рыбой. Мы жарили кусочек только что пойманной щуки, её кожа трескалась, а аромат разносился дальше по реке — может, до самого Онежского берега.
На обратном пути санки скрипели, звёзды уже выходили одна за другой, и река стала казаться другой — более древней и большой. В ладони оставался тёплый след от кружки чая, в кармане — пара запасных мормышек, а в душе — спокойствие. Зимняя рыбалка на Вейге учит ждать и видеть: учит тому, что главный улов — это не количество рыбы, а эти тихие минуты, когда весь мир сужается до лунки и до дыхания напарника рядом.
Вернувшись домой, я разложил вещи, и в комнате долго ещё висел запах снеда и копчёной щуки. Рассказал жене, как мороз сделал мои ресницы хрустящими, как собака указывала дорогу, и как мы, будто дети, радовались каждому поклёву. А на следующий день уже думал: надо вернуться — во мне осталось ещё место для одной лунки, одного чая и одного рыбацкого рассказа, который будет начинаться точно так же, под серебристым покрывалом Вейги.