Стук в дверь раздался в субботу утром. Я никого не ждала. На пороге стоял пожилой мужчина. Потрепанное пальто, седая щетина, в руках — грязная авоська. Глаза бегали.
— Катя? — хрипло спросил он.
Я кивнула, не узнавая.
— Это я. Папа.
Сердце пропустило удар. Папа. Слово, которое я не произносила тридцать лет. Он ушел, когда мне было пять. Просто собрал вещи и сказал маме: "Я устал. Хочу пожить для себя". И исчез. Алиментов мы не видели. Мама работала на трех работах, чтобы поднять меня и брата. Она умерла два года назад, так и не дождавшись от него ни звонка, ни открытки.
— Зачем ты пришел? — спросила я, не открывая дверь шире.
Он жалко улыбнулся, обнажив желтые зубы.
— Ну как... Дочь все-таки. Узнал вот адрес. Старый я стал, Катюш. Болею. Пенсия маленькая, на лекарства не хватает. Слышал, ты в банке работаешь, хорошо получаешь. Может... поможешь отцу-старику?
Меня захлестнула такая волна холодной ярости, что руки задрожали. "Поможешь". Не "прости", не "как ты жила", а "дай денег".
— Проходи, — сухо сказала я.
Он оживился, зашаркал в прихожую, оглядывая мой ремонт.
— Ого, богато живешь! Молодец. Вся в меня, пробивная! А мать-то твоя... Царствие ей небесное... Не умела она жить. Вечно ныла.
Я стиснула зубы.
— Чай будешь?
— А покрепче ничего нет? — подмигнул он.
— Нет. Жди здесь.
Я прошла в комнату. Открыла старый комод. Достала мамину шкатулку. Там, на самом дне, лежала фотография 1995 года. Я нашла её случайно, когда разбирала мамины вещи. Кто-то из знакомых прислал ей тогда это фото из Сочи, чтобы "открыть глаза".
Я вернулась в кухню. Он уже сидел за столом, по-хозяйски придвинув к себе вазочку с печеньем.
— Так сколько можешь дать? Мне бы тысяч пятьдесят для начала, зубы вставить...
Я молча положила перед ним фотографию.
Он прищурился.
— Ну и что это?
— Посмотри внимательно. 1995 год. Сочи. Ты узнаешь?
На фото он, молодой и загорелый, сидел в ресторане за ломящимся от еды столом. Одной рукой он обнимал блондинку в мехах, другой держал бокал. Он смеялся.
— Это... ну, отдыхал... — пробормотал он.
— В том месяце, когда сделано это фото, — тихо сказала я, — мы с мамой и Лешкой ели одну картошку. Мама продала свое обручальное кольцо, чтобы купить мне зимние сапоги. А Лешка ходил в твоей старой куртке, подвернув рукава, и его дразнили в школе. Мама написала тебе письмо, просила хоть немного денег. Ты ответил: "У меня временные трудности".
— Ну, было и было! — он стукнул кулаком по столу. — Кто старое помянет... Я тебе жизнь дал! Ты обязана меня содержать по закону! Я на алименты подам!
Я рассмеялась. Горько, зло.
— Подавай. Только учти, папаша. Я юрист. И я докажу в суде, что ты злостно уклонялся от воспитания и содержания детей. У меня есть все справки, мамины заявления приставам, которые возвращались с пометкой "адресат не найден". Ты не получишь ни копейки. Ни сейчас, ни по суду.
Он вскочил, лицо его перекосилось.
— Твари неблагодарные! Я прокляну!
— Вон, — сказала я. Не громко, но так, что он поперхнулся своими проклятиями.
Он схватил свою авоську и выскочил в подъезд. Я захлопнула дверь и сползла по ней на пол. Слез не было. Было чувство невероятной легкости. Будто я наконец-то выбросила старый, вонючий мусор, который отравлял воздух в моем доме тридцать лет.
"Вся в меня", — сказал он. Нет, папа. Я вся в маму. Я умею любить и не предавать. А ты... ты просто прохожий, который ошибся дверью.