– Настенька, ты же понимаешь, что я всю свою жизнь, которую могла бы прожить в шелках и неге, посвятила тебе? – с укором вещала мать. Алые губы, четко очерченные помадой, дрожали от сдерживаемого гнева.
Мы сидели в кафе, ее отражение – напротив меня. И в этом отражении я видела лишь упрек.
– Я для тебя жила, в прямом смысле этого слова! А ты, ты не можешь оплатить мою путевку в санаторий? Всего-то сто пятьдесят тысяч, Настя! Да для тебя, с твоими-то доходами, это же пыль!
Я смотрела на мать и с горечью осознавала, что она искренне верит в собственную правоту.
– Мам, я только что выплатила кредит за твою операцию, а это, между прочим, немалые деньги.
Голос старался оставаться спокойным, но пальцы под столом невольно сжимались в кулаки. Как же я устала быть ее персональным банкоматом. Она тянула из меня деньги с тех пор, как я начала работать, и, похоже, считала это совершенно естественным.
– Я плачу ипотеку за нашу с тобой квартиру, – напомнила я, стараясь сохранить остатки самообладания. – Да и жить на что-то надо, ведь твоей пенсии всегда не хватает.
– Ах, ипотеку! – мать махнула рукой с таким презрением, что даже официантка невольно обернулась. – Вот был бы у тебя нормальный мужик, а не эти твои голодранцы-художники, не пришлось бы самой за квартиру платить! Но нет, ты же у нас гордая, независимая! А мать? Пусть мать из-за тебя бедствует!
В ее глазах читалось разочарование. Она явно мечтала о зяте, который будет щедро оплачивать её капризы. И от этой мысли становилось невыносимо противно.
Нина Олеговна (в мыслях, в минуты отчаяния, величая ее так) была виртуозом манипуляций, дирижером чувства вины. Любую, даже самую невинную ситуацию, она умела превратить в орудие пытки моей совести.
Не удостоила новую шубу? Значит, в грош не ставлю ее жертвы. Забыла позвонить в обед? Бессердечная дочь, исчадие равнодушия. Посмела отказаться от совместного отпуска? Предательница, хуже и быть не может!
Вчера, как гром среди ясного неба, звонок на работе, посреди важного совещания. В трубке – трагедия, рыдания, причитания. Еле расслышала сквозь потоки слез весть о неминуемой катастрофе: маму "выгнали".
– Вышвырнули, Настенька! В мои-то годы! Что я теперь буду делать? Как прожить на одну пенсию, скажи на милость?
Бросив все, я понеслась к ней на крыльях жалости и долга. Нашла ее в кофейне у дома, не убитую горем, а вполне себе умиротворенно попивающей латте. Оказалось, никто ее не выгонял. Сама, собственной рукой, подписала приговор своей трудовой деятельности.
– Ну а чего мне там торчать, если ты теперь, слава богу, прилично зарабатываешь? – заявила она тоном, будто и не было получасовой истерики, потоков слез и заламывания рук. – Буду дома сидеть, борщи тебе варить.
И как я могла поверить в этот мираж домашнего очага? Борщи? Вряд ли. Скорее, салоны красоты, заграничные курорты и нескончаемые жалобы подругам на свою неблагодарную, черствую дочь.
– Знаешь что, мам, – выдохнула я, стараясь сохранить остатки самообладания. – Давай поговорим об этом позже. Мне сейчас нужно вернуться в офис.
– Конечно! – Мама картинно отодвинула стул, поднявшись с грацией оскорбленной королевы. – Работа, конечно, важнее родной матери! Я всегда это знала!
Ушла, предоставив мне удовольствие оплатить счет. Как, впрочем, и всегда.
В тот же вечер в офис, словно предчувствуя бурю, заглянула тётя Марина, младшая мамина сестра. Нас никогда не связывали узы тесной дружбы – редкие встречи на семейных торжествах, не более.
– Насть, мне нужно тебе кое-что рассказать, – голос тёти Марины предательски дрожал, а пальцы нервно терзали ремешок сумки. – Я долго колебалась, стоит ли говорить, но молчать… это будет несправедливо по отношению к тебе.
Уже сидя в кафе, она взглянула на меня с какой-то непривычной, пронзительной серьёзностью.
– Это о твоём отце. Ты ведь, наверное, уверена, что он просто бросил вас, когда тебе было всего два года? Нина уверяла тебя, что он исчез, не оставив и следа, не платил алименты?
Я кивнула, эхом вторя заученной наизусть истории. Отец – чудовище, бросившее нас на произвол судьбы. Мама не упускала случая подчеркнуть, как самоотверженно тянула меня одна, работая на износ. У меня не было причин сомневаться в её словах. Да и, честно говоря, я никогда не подвергала эту версию сомнению, просто принимала её как данность.
– Так вот, это всё ложь, – словно обухом по голове, прозвучало признание тёти Марины.
Она сделала большой глоток чая, словно собирая по крупицам остатки храбрости.
– Твой отец платил алименты. Всегда. И немаленькие. Он хорошо зарабатывал и отправлял Нине половину своей зарплаты. Я знаю это доподлинно, потому что иногда он передавал деньги через меня, когда Нина в очередной раз закатывала ему скандал, и они не общались.
В голове клубился хаос.
– Что? Но мама уверяла в обратном!
– Она лгала, – тетя Марина покачала головой, и в этом жесте сквозило сожаление. – Прости за прямоту, но она откладывала эти деньги на счет, а всем жаловалась на свою участь брошенной женщины. Ей нравилось купаться в жалости. А Игорь, твой отец, умер три года назад, после долгой и мучительной болезни. Он отчаянно хотел увидеть тебя, но Нина убедила его, что ты наотрез отказываешься от встречи.
Я не помню ни ухода тети Марины, ни дороги домой. Моя жизнь рассыпалась карточным домиком. Все мамины жертвенные «я для тебя всем пожертвовала» оказались банальной ложью.
Мама не надрывалась на трех работах. Она жила на щедрые алименты и прохлаждалась в библиотеке на полставки, создавая видимость занятости. Отец не был предателем, бросившим нас на произвол судьбы, он стремился быть частью моей жизни, но мать воздвигла между ними непробиваемую стену. И самое ужасное – я могла с ним встретиться. Могла узнать его, почувствовать родственную связь, но теперь эта возможность безвозвратно утеряна. Время не повернуть вспять.
Утром, пока мать еще спала, я сбежала на работу, но мысли роились в голове, не давая сосредоточиться. Я набрала мамин номер.
– Я знаю про алименты, – выпалила я, не тратя время на прелюдии.
В трубке повисла долгая, тягостная тишина, которую мать нарушила лишь тихим:
– Не понимаю, о чем ты…
– Вчера ко мне приезжала тетя Марина. Она рассказала про папу, – голос предательски дрогнул. – Про деньги. И про то, что он умер.
– Ах, эта Маринка! – взвизгнула мать, и в ее голосе прорезались истерические нотки. – Она всегда мне завидовала! Она все выдумывает, чтобы нас рассорить!
– Она видела документы, знает точный размер алиментов, мам, – выдохнула я. – Я знаю, что папа иногда передавал деньги через нее.
Мать снова замолчала.
– Ну и что? – наконец выдавила она. – Это были жалкие гроши! И вообще, я же тебя растила! Я ночей не спала, когда ты болела! Это все я, слышишь? Я, а не он!
— Он… он хотел увидеть меня перед смертью, — прошептала я, и горечь обожгла горло. — Почему ты сказала, что я не хочу его видеть? Зачем?
— Я знаю, что для тебя лучше! — рявкнула мама, голос ее звенел сталью в трубке. — Ты бы только расстроилась, вот что! Это все ради тебя!
Резко оборвав разговор, я бросила трубку. После работы домой не поехала, укрылась у подруги, словно загнанный зверь. Следующие дни стали пыткой: телефон разрывался от звонков, экран пестрел сообщениями, каждое из которых жалило острее предыдущего.
«Настя, ну что ты устроила? Ведешь себя как ребенок!»
«Давай поговорим, прошу тебя».
«Я же твоя мать, в конце концов!»
«Ты меня в гроб сведешь, ты понимаешь это?!»
Впервые в жизни я молчала в ответ, словно воды в рот набрала. А через неделю, собрав остатки воли и сил, я сняла квартиру и сбежала навсегда. Мама пришла в неописуемую ярость, когда узнала о моем побеге.
— Ты не можешь меня бросить здесь одну! — кричала она, когда я приехала за последними вещами. Голос ее дрожал от гнева и какой-то звериной паники. — Как я буду жить на свою нищенскую пенсию? Что я буду есть?
— Мам, квартира остается тебе, я плачу ипотеку. Живи здесь, я тебя не выгоняю, — устало повторила я, глядя в ее искаженное лицо.
— Да причем тут квартира?! Это… это и так понятно! А деньги? — она растерялась, словно я украла у нее что-то жизненно важное. — На что я буду жить?
— На пенсию и будешь жить, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна. — Как все нормальные пенсионерки. Или найди себе работу. Ты еще вполне можешь. Тебе всего-то шестьдесят пять.
Мать разразилась показным плачем, но эта буря фальши больше не достигала глубин моей души. Самым болезненным откровением стало осознание, что тот, кого я боготворила как самого родного человека, всю жизнь плел вокруг меня сеть манипуляций.
Она продолжает свои звонки, оставляя дрожащие отчаянием сообщения, где слезы мешаются с угрозами, а жалость обращается в оружие. Но этот спектакль уже не находит отклика в моем сердце. Ипотека… вот что терзает меня. Я продолжаю платить, но как я могу выгнать её на улицу? Никто бы не смог. Но что же тогда делать?