В поленнице снова зияла дыра, черная и кривая, словно выбитый зуб в ровной улыбке. Валентина Петровна медленно провела ладонью по шершавому срезу соседнего полена, чувствуя под пальцами каждую зазубрину.
Десять штук. Ровно десять отборных, сухих березовых чурок исчезли за сегодняшний день, пока она ездила в райцентр за лекарствами от давления. Она не стала кричать или бежать к забору, чтобы устроить скандал, который, как обычно, закончился бы ничем.
Валентина просто стояла и смотрела на пустоту, в которой растворились её труд и спокойствие. В этой пустоте было всё: и её мизерная пенсия, отложенная на дрова еще с зимы, и ноющая спина, и то липкое чувство беспомощности. Она знала вора, но пойманный за руку призрак всегда ускользал, оставляя лишь грязные следы.
За высоким забором, на участке Зинаиды, гулко и сыто тявкнула собака, отрабатывая хозяйский хлеб. Зинаида, соседка справа, была дамой пышной, громкой и, по её собственным утверждениям, «одинокой волчицей» в поиске счастья. Хотя эта «волчица» тащила на свой участок всё, что плохо лежало, с хваткой профессионального мародера.
— Ну всё, — тихо сказала Валентина, и голос её прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.
Внутри больше не было обиды или привычного раздражения, там образовалась холодная, прозрачная ясность. Стоик внутри неё, который годами терпел, сглаживал углы и "худой мир", наконец-то принял окончательное решение. Терпение — это не бесконечный ресурс, это плотина, и сегодня она дала трещину.
Она направилась в сарай, где пахло старым машинным маслом, сухой стружкой и немного бензином. На верстаке, в идеальном порядке, лежали инструменты покойного мужа, которые она берегла как память.
Валентина выбрала полено с особой тщательностью, словно ювелир подбирает оправу для бриллианта. Самое красивое, ровное, с белой, шелковистой корой, которая так весело и призывно сворачивалась в трубочки.
Это была идеальная приманка для жадного глаза.
Сверло вошло в дерево с натужным, визгливым звуком, выбрасывая фонтанчики светлых опилок на темный фартук. Валентина работала методично, без лишних движений, высверливая глубокую полость внутри дерева. Она знала, что делает: заряд должен быть направленным, чтобы выбить дверцу печи, а не разнести кладку.
Из ящика была извлечена припрятанная с прошлого Нового года мощная петарда, от которой обычно вздрагивали стекла во всем поселке. Но одного звука для её плана было критически мало — звук улетает с ветром, а ей нужна была метка. Несмываемая печать позора.
На полке стояла банка с сухим пигментом — «Лазурь», фасадная, въедливая, как деревенские сплетни. Если такая пыль попадет на влажную распаренную кожу, то две недели человек будет ходить похожим на жителя планеты Пандора.
Валентина аккуратно, стараясь не просыпать ни крупинки, засыпала ярко-синий порошок в отверстие поверх заряда. Утрамбовала плотно, но осторожно. Сверху приладила щепку, замазала стык смолой, присыпала древесной пылью и затерла землей для достоверности.
Произведение искусства. Троянский конь в березовой шкуре был готов к своей миссии.
— Будет тебе банька со спецэффектами, Зина, — прошептала она, разглядывая свою работу.
Руки её не дрожали, наоборот, она чувствовала странное, почти медитативное спокойствие. Вечером, когда сумерки начали сгущаться, она положила «сюрприз» на самый верх поленницы, ближе к забору. Так, чтобы удобно было дотянуться рукой, даже не перелезая целиком, — она знала лень своей соседки.
Валентина вернулась в дом, но свет включать не стала, чтобы не спугнуть удачу. Заварила крепкий чай с чабрецом, села у окна за плотной шторой и приготовилась ждать.
Сумерки за окном пахли остывающей землей и дымом от дальних костров, где жгли картофельную ботву. Валентина сидела неподвижно, как изваяние, вслушиваясь в звуки вечера: стрекот кузнечиков, далекий гул электрички.
Со стороны соседского участка послышалось шуршание, будто крупная крыса возилась в кустах малины. Валентина усмехнулась в темноте: калитку между участками она специально не смазывала уже год, и она скрипела как потерпевшая. Любой нормальный человек воспользовался бы ей, но Зинаида предпочитала путь через низкий штакетник — так ей казалось незаметнее.
Над забором показалась голова в съехавшем набок цветном платке. Глаза соседки бегали, сканируя темные окна дома Валентины, выискивая признаки жизни.
— Спит, старая грымза, — донеслось довольное бурчание.
Валентина в темноте сжала край подоконника так, что пальцы похолодели. «Грымза» — это она-то? Она, которая прошлым летом дала Зине два ведра яблок просто так, по-соседски? Доброту часто принимают за слабость, а вежливость — за глупость.
Зинаида, кряхтя от натуги, перегнулась через забор, и её пышное тело в выцветшем халате нависло над поленницей. Рука жадно, уверенно потянулась к дровам, именно туда, к верхнему ряду.
— Тяжелое, зараза, — прошипела соседка, хватая подготовленное полено и прижимая его к груди, как родное дитя.
Вторую руку она запустила за добавкой, прихватив еще парочку обычных чурок — жадность не лечится уговорами. Зинаида перевалилась обратно на свою территорию, послышался звук удаляющихся шагов и скрип тяжелой двери бани.
Из трубы соседской бани уже валил густой, жирный дым, растворяясь в вечернем небе. Она топила. Чужим трудом, чужими деньгами, чужим временем — и считала это своим священным правом.
Валентина опустила штору и перевела дыхание. Сердце стучало ровно, глухо, отсчитывая секунды до развязки. Она вспомнила, как водитель грузовика свалил дрова кучей у ворот, и она два дня, сгибаясь от радикулита, переносила их под навес.
Внезапный звонок телефона разрезал тишину дома, заставив кота Василия недовольно дернуть ухом. На экране светилось имя дочери: «Леночка».
— Мам, привет! Ты не спишь? — голос дочери звучал тревожно, с той вибрирующей ноткой, которую мать слышит за тысячи километров.
— Нет, дочка. Чай пью. Случилось что?
— Сережа... Он не звонил тебе?
Валентина нахмурилась. Сергей, её зять, лощеный менеджер с бегающими глазами, звонил ей только по праздникам, и то по принуждению.
— Нет. А должен?
— Он в командировке, мам. В Твери. Сказал, связь плохая будет, какой-то объект в лесу. Но уже третий день телефон вообще выключен. Я волнуюсь, места себе не нахожу.
Лена всегда старалась держать лицо, вся в мать — тоже Стоик, только молодой, еще не закаленный жизнью.
— Не волнуйся, — твердо сказала Валентина, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — В Твери сейчас... спокойно. Найдет связь — позвонит.
— Я, наверное, приеду, мам. Не могу одна в квартире, стены давят. Уже выезжаю, через час буду.
— Приезжай. У меня торт есть, «Наполеон», вчера купила.
Валентина положила трубку. Сюрприз. Это слово сегодня звучало с особым, горьким привкусом. За окном было тихо, но это была обманчивая тишина перед бурей.
Она вышла на крыльцо, кутаясь в шаль. Воздух стал холоднее, предвещая скорую осень. Со стороны бани Зинаиды доносился веселый треск огня и плеск воды — вор мылся, вор наслаждался жизнью.
Прошло полчаса, время тянулось густой патокой. Валентина уже начала сомневаться: может, порох отсырел? Может, Зинаида положила полено не в печь, а про запас?
Но тут ночь разорвало.
Это был не звонкий выстрел, а глухой, утробный хлопок — БА-БАХ! Словно огромный великан ударил кулаком по железной крыше изнутри. Земля под ногами едва заметно дрогнула.
Из трубы соседской бани, как джинн из бутылки, вырвалось облако. Оно было не серым и не черным. В свете единственного уличного фонаря оно казалось ядовито-лазурным, пронзительно-синим.
Следом раздался дуэт: высокий, истеричный женский визг и низкий, испуганный мужской рев.
Валентина медленно подошла к забору, наблюдая, как дверь бани распахивается с пинка. Клубы синего дыма и пара вывалились наружу, окутывая двор сюрреалистическим туманом.
Из этого инфернального облака выскочила фигура. Мужчина. В чем мать родила, прикрываясь жалкими остатками банного веника. Он был синим. Абсолютно, тотально синим — от макушки до пяток.
Синий порошок, смешанный с потом и паром, лег ровным слоем, превращая человека в ожившую фантазию безумного художника. Он кашлял, отплевываясь синей слюной, а глаза на темно-синем лице белели от ужаса, как два чайных блюдца.
Следом выкатилась Зинаида, тоже синяя, как изолента, замотанная в простыню, которая теперь напоминала флаг неизвестного государства.
— Диверсия! — орала Зина. — Газ взорвался! Мы горим!
Синий мужчина метался по участку, натыкаясь на кусты крыжовника и вопя от уколов шипов. Валентина Петровна облокотилась на забор, глядя на это шоу с видом театрального критика, оценивающего бездарную постановку.
Её взгляд остановился на мужчине. Упитанный, с небольшим пузиком и знакомой родинкой на плече, которая сейчас выглядела как черный остров в синем океане.
— Эй, голубок! — крикнула она, и голос её прорезал истерику соседей, как нож масло.
Мужчина замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно, словно во сне, повернул голову. На Валентину смотрели испуганные глаза её зятя. Сережи. Того самого, который сейчас «страдал» на объекте в лесах под Тверью.
У Валентины не отвисла челюсть, наоборот, зубы сжались так, что скулы побелели. Пазл сложился с сухим щелчком. Вот она, «командировка». Вот почему Зинаида так часто просила соль через забор, выспрашивая, когда приедет Лена. Они были здесь, под боком, используя её дрова, чтобы греть свой дешевый блуд.
— Сергей? — спросила Валентина.
Это был не вопрос. Это был приговор, подписанный и скрепленный печатью.
Сергей попытался прикрыться веником, который уже осыпался и напоминал облезлый куст.
— Валентина Петровна?! — просипел он сорванным голосом. — А вы... вы что тут делаете?
— Я-то у себя дома, Сережа. Дрова охраняю. А вот ты, я погляжу, в "Твери" неплохо устроился?
Она перевела ледяной взгляд на Зинаиду, которая пыталась спрятаться за спину «кавалера».
— Климат там, говорят, влажный? Или это у тебя от страха такая синева по всему организму пошла?
Зинаида, поняв, что «газ» не взорвался, а произошла катастрофа морального характера, попыталась перейти в наступление, но выглядела при этом жалко.
— Валя! Это не то, что ты подумала! — заверещала она. — У меня кран потек! Я Сергея встретила... на станции! Попросила починить! Он промок, пришлось сушиться!
— В топке сушиться? — уточнила Валентина тоном, от которого замерзла бы вода. — Вместе с дровами? Или ты его вместо полена туда засунула для жару?
— Это недоразумение! — вступил Сергей, стуча зубами то ли от холода, то ли от ужаса. — Мама, я всё объясню!
— Мама? — переспросила Валентина. — Какая я тебе мама, смурфик переросток?
В этот момент фары разрезали темноту улицы. К воротам дачи подъехала знакомая красная машина. Хлопнула дверца.
— Мам? Я видела машину Сергея у соседей! Он что, приехал?
Голос Лены звучал звонко, но тревожно. Она быстро вошла в калитку, держа в руках коробку с тортом. Валентина замерла. Она могла бы сейчас закричать, прогнать их, спрятать этот позор, спасти дочь от боли.
— Иди сюда, Лена! — крикнула Валентина, не оборачиваясь. — Тут у нас... театр кабуки. Гастроли погорелого театра.
Лена подошла к забору. Она увидела мать, стоящую прямо, как солдат на посту. Увидела дымящуюся баню соседки. И двух синих существ, жмущихся друг к другу у куста крыжовника.
Она сощурилась, всматриваясь в темноту. Посмотрела на "Аватара". Узнала плавки, которые сама покупала мужу перед поездкой в Турцию. Узнала позу — виноватую, сгорбленную, которую он принимал всегда, когда его ловили на вранье.
— Сережа? — тихо спросила она, и в этом тихом вопросе было больше силы, чем в любом крике.
Немая сцена длилась, казалось, вечность. Только кузнечики продолжали стрекотать, равнодушные к человеческой драме. Сергей сделал шаг к жене, и с него посыпалась синяя пыль.
— Ленусик! — начал он заученную пластинку. — Это диверсия! Нас взорвали! Я жертва! Я шел... помогать! По-соседски!
Лена смотрела на него. Её лицо не исказилось от боли, не было слез, не было истерики, которой так боялся Сергей. Вместо этого на лице Лены появилось странное выражение — облегчение. Будто она долго несла тяжелый рюкзак, не зная, что там кирпичи, и вдруг сбросила его в придорожную канаву.
Она перевела взгляд на Зинаиду. Та пыталась завернуться в простыню поплотнее, но синие пятна предательски светились на шее и руках.
— Помогал, значит, — медленно, взвешивая каждое слово, произнесла Лена. — Краны чинил? В бане? Голым?
— Лена, я... — Сергей запнулся, не находя слов.
Лена вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Это был не истерический смех, а смех человека, который наконец-то понял глупую шутку, которую ему рассказывали полгода.
— Мам, спасибо! — сказала дочь, вытирая выступившую от смеха слезу.
— За что? — удивилась Валентина, все еще держа оборону у забора.
— Я полгода не могла доказать, что он мне врет. Всё «задерживался», «совещания», «Тверь», «Рязань»... Я чувствовала себя сумасшедшей, думала, я параноик. А теперь...
Она указала пальцем на мужа.
— А теперь он промаркирован. Как бракованная деталь на заводе. Очень удобно. Никаких сомнений.
Сережа стоял, синий и жалкий. Вся его спесь, весь его лоск успешного менеджера исчезли под слоем дешевого пигмента.
— Лена, прости! Это краска смоется! Мы пойдем домой, я отмоюсь...
— Не смоется, — с удовольствием, чеканя каждое слово, сообщила Валентина Петровна.
Она произнесла это как приговор верховного судьи.
— Это фасадная. «Лазурь». На масляной основе с мощным закрепителем. Месяц держаться будет, пока кожа не обновится. А если будешь тереть мочалкой — еще глубже въестся.
Сергей в ужасе посмотрел на свои ладони, которые в свете фонаря казались чернильными.
— Месяц? Мне на работу в понедельник! У меня презентация перед инвесторами!
— Презентация? — переспросила Лена. — Ну вот и презентуешь. Новый имидж. Скажешь, это корпоративный стиль для полного погружения в проект.
Зинаида, поняв, что её роль в этой пьесе окончательно свелась к массовке, попыталась уползти в дом.
— Я... я в полицию позвоню! — взвизгнула она. — Это хулиганство! Покушение!
— Звони, — спокойно кивнула Валентина. — А я расскажу участковому, откуда у тебя в печи мои меченые дрова. У меня, кстати, все чеки сохранены. И, Зина, ты забыла про камеру на столбе, которую правление месяц назад повесило. Хочешь поднять записи, как ты через забор лазишь?
Зинаида заткнулась мгновенно. Аргумент с камерой был чистым блефом, но страх разоблачения оказался сильнее логики.
Лена подошла к калитке, но не открыла её. Она стояла по эту сторону — на стороне матери, на стороне правды.
— Значит так, Сережа, — сказала она ровным, деловым тоном, которым обычно общалась с нерадивыми подрядчиками. — Домой ты не поедешь. В таком виде я тебя в свою машину не пущу, химчистка салона нынче дорога.
— А куда мне?! — возопил Сергей, теряя остатки человеческого облика.
— В Тверь, — пожала плечами Лена. — Ты же там в командировке. Вот и иди. Пешком. Тебя таким красивым ни одно такси не возьмет, подумают, что инопланетянин. А вещи я тебе курьером пришлю. В пакете для мусора.
Она повернулась к матери и улыбнулась — впервые за вечер искренне и тепло.
— Пошли, мам, чай пить. У меня торт. И давай его есть прямо сейчас, на ночь, к черту диеты.
Валентина кивнула. Она чувствовала, как уходит многомесячное напряжение, как распрямляется спина, переставшая болеть. Она защитила свое. Не только дрова. Она защитила достоинство и будущее своей дочери.
Они пошли к дому — две женщины, одна постарше, другая помоложе. Спины прямые, походка легкая, свободная.
Эпилог
Сережа остался стоять посреди темной деревенской улицы, сияя синим неоновым светом. Мимо, скрипя педалями, проезжал председатель СНТ на старом велосипеде. Он резко затормозил, едва не свалившись в придорожную канаву, и вытаращил глаза на странное явление.
— Слышь, мужик, — спросил он осторожно, опасаясь подвоха. — Ты чего такой... колоритный? Ты что, джинн из бутылки?
Сергей обреченно вздохнул, понимая всю глубину своего падения. Он посмотрел на закрытую дверь дома Валентины, на теплые окна, где зажигался уютный свет.
— Нет, — сказал он. — Я — исполненное желание тёщи.
Валентина, уже стоя на крыльце, обернулась. Последний штрих к портрету, финальный аккорд симфонии справедливости.
— Зинка! — крикнула она в темноту. — А дрова верни! Десять штук! И за зятя моего можешь доплатить, я его тебе уступаю по себестоимости, как бракованный товар. Только учти — он жрет много, а дрова колоть не умеет!
Она захлопнула дверь, отсекая холод улицы. В доме было тепло, пахло мятой и ванильным кремом. Впервые за долгое время воздух был чистым, без примеси лжи и недосказанности, а дрова в печи потрескивали весело и честно, согревая тех, кто этого действительно заслуживал.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.